головы не сносить

      Красно солнышко высоко стояло в степи, когда чужеземец к кочевью подходил. Легко было заметить его посреди высоких трав в пламенеющем киноварью кафтане; да он, весть, и не старался скрыться. Едва завидев ханских дозорных, спешивших с луками да саблями наперевес, остановился и покорно позволил себя под руки взять, пусть даже перешёптывавшиеся меж собой воины о том заговорили, что на месте надо было с ним разделаться — какой прок в странном чужеземце, по своей воле в степной плен сдавшемся?       — Один в поле стоит, беседы ханской просит, — почтительно склонившись, доложил слуга. — Стрелой загубить аль послать кого?       Все боялись молодого хана. Не дерзили, не поднимали глаз, не перечили; ждали приказа, не старались предложить того, что заставило б его сердиться. Потому и сказали то, о чём заранее вместе условились — поскорее разобраться с тем, кто не понравился бы их хозяину. Ждали обычного едва заметного движения головой, мол, делайте, что захотите, лишь бы меня не касалось; но хан удостоил взглядом, приподнял бровь с любопытством.       — Приведите.       Провели меж двух костров статного воина, но тот, вразрез с послами чужестранными, не закашлялся от дыма, не шарахнулся испуганно в сторону — словно бы каждый день то делал. Так злых духов изгоняли; промеж себя в орде уж заговорили, что сам он похож на злого духа, белого демона. Только их молодому хану с горячей головой, верно, и не было бы страшно встречаться с ним.       В шатёр ханский завели. Не успел оглядеться чужеземец, хотя и было всё вокруг богато обставлено: сам хан на возвышении из шкур и подушек восседал, как на троне, но, против обыкновения, никаких жён рядом не было; взамен рядом лежали колчан с тремя красными стрелами, лук и изогнутый меч, над ним висел бронзовый щит; окромя сестры ханской, остальным, несмотря на несколько скамей, пришлось стоять из-за вторжения незваного гостя — собирались обычно, устраивались даже на земле да слушали со всем тщанием ханского указа, но теперь покой и порядок нарушены были. В шатре ханском собольи меха вокруг стелены, взамен циновок в шатрах победнее; ковры вокруг, что пятнистое море. Кочевье было не хуже собственной столицы обустроено — и в том была заслуга хана, глядевшего теперь на чужеземца одновременно с лёгким любопытством и презрением.       — Опусти голову, — сорвалось с плотно сомкнутых губ, будто и не разжимал их.       Покорно склонил светлую голову чужой воин, подставляя крепкую шею. Острый по-ястребиному взгляд по сбитому вороту пробежался, приостановился на капельках пота проступивших. Ладно был сложен воин, оттого ещё нескладней казался в позе такой; с гордо поднятым подбородком ходить бы, а не преклонять колено перед ворогом. От мысли этой по телу гуляла шальная воля, подталкивающая поглядеть, каким станет воин, если этой силы лишить его. Тёмные, изрезанные шрамами пальцы сомкнулись на рукоятке меча.       — Готов смерть свою принять?       Не вздрогнул воин. Напротив того — расслабился, словно наконец-то освобождение даровали. Не видел взгляда его хан, но отчего-то думалось, что и в нём покой да смирение. Не того ожидал он, так что даже остановился на миг, глядя со вниманием на воина.       — От руки твоей — почёт, — сухо-отчетливо проговорил тот. Ещё пуще склонился, приглашая будто: не передумай, хан. Не лишай услады.       Клинок в руке — нет, не дрогнул, — но не опустился. Решительностью славился молодой хан, любил с чужой шеи сносить груз головы. Сам подолгу натирал лезвие, любуясь своим окроплённым кровью отражением в гладко отточенном железе. Поговаривали, что кажется ему, будто он благое дело делает; но никому не было ведомо, что на самом деле было у него на уме. Может, только любо было глядеть, как и самые сильные умирают по его прихоти.       Кончик острия снова приподнялся в мучительном раздумии; не оборачивался хан к слугам своим, и не видели оттого они выражения его лица. Осерчал ли, удивлен был? Что в тёмной душе его таилось, на какие мысли навели слова незнакомца?       — Но мог бы пользу с меня иметь, — продолжил неожиданно воин. — Ведомо мне расположение ворожье да все слабости их.       Впервые воин поднял голову и единственный позволил себе дерзость поймать взгляд хана. Глаза у него были серыми, со смешливыми крапинками; вниманием хан скользнул по узким губам с запёкшейся кровью в уголке — сколько лжи говорили они и сколько ещё успеют сказать? — и крепкому широкому подбородку. Зубы стиснув привычно, нахмурился и отступил на шаг.       — Как звать?       Не старался воин вновь на ноги стать, смиренно не двигался. Но в привычках и взглядах читалось одно: мало истого уважения, показное всё. А чего добивался он — того хан не разумел, пусть и грызло любопытство.       — Вадим я, светлый хан Алтан, — чуть склонил голову в знак приветствия воин. — Брат боевой Олега-воина.       На упоминание чужого имени Алтан поднял голову, и в красных глазах его сверкнуло на миг любопытство. Другим взглядом Вадима окинул: теперь всё занимательнее становилось, проигрыш в этой новой игре дороже бы обошёлся. Так неожиданно было услышать олегово имя, что и не заметил, что светлым самого назвали колко.       — Попробуй доказать свою верность, — сузил глаза хан. Протянул кинжал с собственного пояса, предлагая верёвки на запястьях ослабить; вот только не так чужеземец поступил.       Не колеблясь, приставил Вадим к своему горлу кинжал, надавил острым лезвием на грубую кожу; первая тёмная капля проступила, наливаясь полнотой. Напряжённо замерли ханские слуги, готовые наперерез броситься, если вздумает странный воин на хана напасть.       — Войско олегово на севере стоит, под селом, — медленно заговорил он. — То, что видели на заре прошлой — почти все силы, что есть у него.       Алтан завороженно глядел, как с каждым словом, выговоренным потрескавшимися губами, острие сильнее в кожу вжималось, отчего капля крови набиралась быстрее. Неловкий выдох — и она сорвалась, медленно прокладывая блестящую дорожку вдоль горла с крупным кадыком.       — Дозор худой там стоит, неумелый. Отвлекаются помногу да по сторонам не глядят, — продолжал воин, с безразличием смирения глядя перед собой. — С этой стороны нападёте, никто и не заметит.       Остановился. Во второй раз перевёл взгляд на хана, глядя тому прямо в лицо своими спокойными серыми глазами; от той дерзости и у слуг сердце беспокойно дрогнуло в груди, предчувствуя скорую расправу. Опасались невольно, что не выдержит такого хан, да поторопится в своём шатре голову дерзецу снести — хлопот по хозяйству тогда не оберёшься, новый шатёр расставлять да убранство искать...       — Коли не веришь мне — отошли кого из своих разведать. А когда убедишься…       Резким взмахом остановил его хан. Чужих условий терпеть бы не стал, даже если бы в лучшем расположении духа был; но странный воин и без того выводил из равновесия. Алтан обошёл его кругом, заложив руки с сжатым в пальцах клинком за спину; снова взглядом прикипел к узкой темной дорожке на чужой смуглой шее, медленно выдохнул, успокаиваясь будто.       — Какая иная польза от тебя? Если всё, о чём ведал, уже рассказал? А если истории выдумка, то у нас и свой сказитель есть, сказки сказывающий так долго, сколько айрана в чай подливать будешь.       Стойко выдержал воин хищный взгляд суженных глаз, невозмутим остался. Хан цепко следил, потянется ли по привычке мощная ладонь к боку, где сабля должна была висеть, но — ничего.       — Я буду предан…       — Видел я уже цену твоей преданности, — процедил хан. — Иль думаешь, что от одних твоих слов перестану ждать клинок в спину?       Не ответил Вадим. Всё так же открыто глядел, словно бы с другом своим болтать принялся; ни тени страха иль сомнения в будущем своём. Алтану нравилось это, хоть и не признался б — устал от испуга в глазах своих слуг, но иначе править не умел. Задумался об этом, взглядом помрачнел; не укрылось то от Вадима.       — Пленником своим возьми, — предложил воин. — Много я уже видел, пока в лагере твоём вели. Небезопасно отпустить будет, если я тебе не нужен.       — Но и от живого тебя пользы мне может не быть.       Краем глаза заметил Алтан волнение в толпе слуг. Не желали видеть чужеземного воина меж собой, не доверяли; не меньше их хан не доверял ему, но всё же в душе заворочалось что-то — противоречие другим. Доказать захотелось, что и на самые опасные приключения готов, не осторожничает; и побеждает. Всегда побеждает.       — Проверь, коль сомнения остались, — усмехнулся Вадим. — Разве теряешь что?       Медленно кивнул хан. Протянул пред собой ладонь, через чужие руки принял обратно свой кинжал, задержавшись взглядом на окроплённом кровью острие. Рассеянно передал другому слуге его острием вперёд, провожая взглядом уводимого под руки Вадима.

***

      На курултае затею одобрили, хоть и неохотно. Препирались недолго: слишком соблазнительной была мысль разбить олегово войско, досаждавшее да путь преграждавшее на мелкие незащищённые города. Силы конницы обширны были, да только одними нукерами-приближёнными победу можно было одержать, если бы знать, с какой стороны ударить; и Вадим поделился с ними этим знанием. Если прав был — лёгкая конница летучим клином вобьётся в самое сердце чужого стана, пополам разделит да поодиночке раздавит воинов. Осаждать мелкие города предпочтительнее было б и проще, вот только Олег на вооружение взял их манеру вести бой, так что тоже сделал своё войско быстрым и манёвренным, конницей часть пехоты заменил. Серчал на это Алтан, но поделать ничего не мог — только гоняться за врагами, лучше знавшими здешние места и заводившими его воинов туда, откуда уже не воротились живыми.       — Поторопиться стоит, если и вправду хотите врасплох застать, — донёсся до алтанова слуха вкрадчивый голос Вадима. — Иль зря вас подлыми змеями называли?       Нехотя вынырнув из своих мыслей, хан поднял голову. Вадим с верёвкой на шее, которую забавы ради привязали воины в лагере, глядел прямо на него, и от падавшей полутени его лицо казалось каким-то хищным и злым. Как никогда был похож на злого духа; от взгляда тёмного по спине хана пробежали мурашки.       — Тогда ты достоин нас, — парировал Алтан.       В ответ Вадим только руками развёл — мол, что поделать, правда ваша. Если и было ему место в это мире, то только среди предателей, которыми славилось алтаново войско.       Вновь двинулась тёмная волна конницы во главе с ханом. Крались почти, совершенно бесшумные, как вороново крыло по земле; следом вытоптанная земля оставалась, но и не задумывались о том, что надобно будет в спешке возвращаться. Отчего-то чувствовали, что не придётся.       Пробирались медленно, прокладывая себе путь через редкий лес. Если верить словам Вадима, то оставалось до врагов не так долго — оттого ещё осторожнее шли. Алтан приметил невольно, как воины по обе стороны от него вытащили сабли из ножен. Он сам не спешил доставать из-за плеча верный лук; коли ждала их ловушка в конце пути, то свободные руки для того, чтобы лошадью править, были бы нужнее.       Редкие деревья сменились низкими кустарниками. Мрачное людское море узкими потоками хлынуло между ними, стараясь не задевать ветви, чтобы не выдавать своё присутствие; Алтан зорко глядел по сторонам, чтобы никто не вырвался перед ним. Заря едва залучилась на горизонте, и взгляд то и дело цеплялся за очерченные тенью лучи света, казавшиеся блестящими клинками.       Выступили из-за леса, и воздух вокруг стал будто легче. Оживились все, выпрямились в сёдлах, оправили броню кожаную: не любили степняки стеснённые пространства, неуютно себя чувствовали. А здесь, выйдя на открытое место, наконец-то оказались дома, под бескрайним безоблачным небом.       Качнув поводьями, остановил хан свою лошадь. Внизу поле простиралось обширное, а в стороне, у берега реки, виднелся вражий стан. Пока не видели их; зато сам Алтан мог наблюдать за крошечными очертаниями казавшихся маленькими, как игрушки, чужеземцев. Не подозревали ничего, занимались обычными делами своими; да и в округе не видать было подкрепления, только гонцов нескольких заприметил хан. От них первыми избавиться надобно — иначе других приведут.       Вадим стоял неподалеку, пеший. Руки по-прежнему связаны не были, но за ним, наверное, следили десятки пар глаз — не доверял ему никто. Алтан не спешил отдавать приказ о нападении, хотя и медлить было нельзя: если даже и не было то ловушкой, неожиданность сыграла бы им на руку, а с каждым мгновением обнаружить самих могли.       — Отчего ты своих предал? — повернул к пленнику голову хан. Говорил негромко, чтобы только рядом стоявшие могли услышать. Задумался над ответом Вадим всего на мгновение, внимательно оглядев профиль ханский.       — Чужое золото пуще блестит, — улыбнулся воин.       Промолчал Алтан в ответ, о чём-то своём призадумавшись. Его войско выстраивалось в идеальном порядке, бесшумно, будто и пыли дорожной не поднимая. Хорошо выучены были, и слова молвить не смели без его разрешения.       — Выдайте ему саблю, — негромко приказал хан. — Хочу поглядеть, как своих рубить будет. Если будет.       Тут же послушно подсуетились, сунули пленнику в руки саблю, всё ж бросая неуверенные взгляды на него и явно не желая рядом оказаться, когда сеча начнётся — кто знает, какую из сторон на этот раз захочет он предать.       Алтан обернулся. Везде, куда только взгляд мог достать, виднелись остроконечные железные шлемы с наушами. У ближних воинов, самых знатных, на боку висели изогнутые сабли. Чем дальше стояли — тем проще оружие было: копья у всех с крюками сбоку, чтобы противника с лошади стянуть, у некоторых — тяжёлые булавы.       Заведя руку за спину, он нащупал плечо лука, потянул. Легко поддалось под сильными пальцами, и он ловко перехватил оружие второй рукой. Пальцы удобно легли на рукоятку, привычно-крепко обхватив её. Выудил из колчана красную стрелу, вложил её, поднял лук и прикрыл один глаз, прицеливаясь. Упругой дугой согнулся лук, дрогнуло красное оперение… Короткая звонкая песня отпущенной тетивы послужила сигналом к бою. Прежде, чем стрела ударит в верхушку олегова шатра, самого большого в разбитом стане, и тем предупредит врагов о нападении, всё алтаново войско должно было преодолеть все полверсты до него.       Бесшумными потоками тёмное море конных воинов хлынуло вниз по склону. Огибали малейшие препятствия, и даже кони рвались вперёд слаженно, бок к боку, в ногу. Во главе — Алтан на своей вороной, напряжённый, как натянутая струна. Следующие мгновения решат исход всей битвы.       Нараставший гул топота лошадиных копыт в лагере Олега услышали не сразу. Но едва услышали — тут же вскочили быстрые гонцы в сёдла, по крупу своих коней хлестнули, пуская их вскачь. Но не успели они до подмоги добраться — меткие лучники, спрятавшиеся позади, пустили стрелы свои, пронзили забившиеся тёмным страхом сердца жертв. Те, кто настороже стоял, чтобы таких нападений не случилось, тоже не убереглись — и к ним с подсказанной Вадимом слепой стороны сумели подобраться алтановы лучники.       Ворвались в лагерь верхом, тут же отгоняя едва вскочивших с постелей воинов от оружия. И всё ж смекалки заспанным врагам было не занимать — мигом сообразили, что удобнее будет с пешими сражаться, и всеми способами принялись из сёдел выбивать, лошадей ранить, чтобы всадников своих от испуга прочь понесли в беспорядке.       Быстро окропилась земля кровью. Хоть Алтану и повезло больше других лошадь сберечь, вскоре сам спешиться решил, отдал приближённому своему: и без неё ловок в бою был, легко и с конным бы разобрался. Другое волновало его — хотел за Вадимом проследить да проверить, не собрался ли тот злосчастье против него творить.       Успел Алтан гибкий лук на надёжную саблю сменить, приготовившись к ближнему бою. Его чёрные с золотом доспехи издалека видать было, так что в первую очередь рвались с ним драться, хоть и бежала слава о его ловкости впереди него; для не ожидавших нападения олеговых войск то была единственная надежда — обезглавить его стан, лишив военачальника, и с оставшимися покончить стремительно. Вот только и не подозревали, что не на одном хане всё держится и оттого не боялся он живот свой подвергать опасности.       И статный мурза Олег был в самой гуще битвы, подбадривал братьев своих по оружию не сдаваться, сам без оглядки на смерть сражался. Не понимал только, как мог хан найти слабое место их, если сам о нём не ведал — если только от предательства своих людей; заметил и самого хана Олег — мелькнуло золотом вдали — но подоспеть не сумел, чтобы клинком позор своей доверчивости очистить. Обрушилась на него тяжёлая булава, всё перед глазами завертелось, пусть и попытался он оглядеться, найти ответ — и нашёл. Видел Олег фигуру высокую, видел светлые кудри, видел знакомый до боли кафтан — видел, да не успел окликнуть воспоминание своё: всё потускнело до черноты перед глазами, и он повалился оземь.

***

      Алтан рубил направо и налево, в одно мгновение находя слабые точки в броне чужих воинов и легко прокладывая себе путь к середине лагеря. Хотелось посеять смуту в сердцах олеговых воинов, чтобы увидели они чужеземного хана в самом сердце своих укреплений да дрогнули невольно. Видел удивление на лицах тех, кто едва успел проснуться и сразу увидел вокруг беспорядок и страшные звуки битвы, и с мрачным удовлетворением вспарывал глотки тем, кто ещё не успел взяться за оружие. Его поражало то, как молчаливо погибали враги.       Тут и заметил он краем глаза знакомый кафтан, засмотрелся на сражавшегося пленника.       С саблей Вадим умело обращался: легко взмахивал ею да для своего могучего сложения настолько ловко уворачивался от чужих выпадов, что даже у искушённого воина Алтана дух захватывало. Изгваздан в крови был, с тёмными пятнами в светлых волосах, одежда перепачкана да взгляд безумный; как тогда, в шатре, замер Алтан, глядя завороженно на кровь — вадимову аль чужую. Теперь он словно дух войны был.       Словно почувствовав ханский взгляд на себе, обернулся Вадим. Саблю не глядя всадил в живот олегова воина, которого за плечо держал, вырваться не давая; улыбнулся широко в ответ на внимание Алтана, кивнул с притворным уважением.       — Тебе очень к лицу быть в пылу сражения, — насмешливо поклонился он. — Уверен, все враги падают без чувств от такой красоты.       Нахмурился хан и отвернулся, отчего-то зная уже, что Вадим поспешит нагнать его и рядом пойдёт, взявшись зачем-то защищать его, хотя в чужом покровительстве Алтан не нуждался. Не проскользнула даже мысль, что не стоит так близко пленника подпускать, тем более теперь, когда в нём всём было что-то странное, лихорадочное; кажется, Вадиму доставляло особенное удовольствие дать клинку разгуляться. Особливо нравилось ему взгляды испуганные к себе привлекать — и в том была их с ханом схожесть.       — Не обманул, — нехотя признал Алтан. — Но не думаю, что кто-то захочет доверять тебе, если даже сегодня победу удержим.       Лежавшего бесчувственно на земле Олега Вадим только равнодушным взглядом проводил, не подавая виду, что узнал его. Наступил на край чёрного кафтана да прочь зашагал, незаметно осматриваясь округ себя.       Даже не успел понять Алтан, что произошло. Неожиданно скользнул вбок Вадим, больно толкнув локтем под рёбра, сбивая из-за этого с ног. И крик возмущения не успел сорваться с тонких алтановых губ — оказавшись внезапно на земле, он увидел летевшую в него стрелу совсем близко, точно устремлённую к его груди.       Алтану показалось, что сердце его невольно дрогнуло да встрепенулось; чувствовало смерть близкую, глупое, желало её — но встал между ними он. Вадим прикрыл его собой; сдавленным вздохом только отразилась в нём боль. Не осознавая произошедшего, Алтан глядел на расползавшееся по красному вадимову кафтану тёмное пятно.

***

      Оставшихся в живых разгромили быстро. Додумался даже кто-то поджечь лагерь, совсем не заботясь о потерявших чувства и оставшихся лежать на земле. Больше внимания немногочисленным богатствам да оружию уделили — не хотелось, чтобы ещё когда-нибудь олегово войско неприятности им доставляло. Только кострище после них и осталось, как и было всегда.       Домой в кочевье возвращались, напротив, неспешно. Бросали косые взгляды на хана, приказавшего устроить на второй своей лошади раненого пленника: хоть и удачным оказался поход, не был он никому люб. Его даже бояться взялись — однажды увидев его со сверкающими смехом глазами, сжимающим окровавленный клинок, забудешь о добрых снах надолго.       Не особенно волновало хана мнение остальных. Оправдался перед собой мыслью, что Вадим может дельным помощником оказаться, коль обиду такую против родного войска затаил. А если и беспокоился Алтан о том, насколько тяжёлой оказалась его рана — то не подавал виду.       Да и, воротившись в шатры, приказ лекаря к пленнику привести бросил пренебрежительно, как бы между делом. Удивились слуги, но не смели ослушаться; устроив Вадима на циновке в отдалённом шатре, оставили отдыхать. Травник пришёл только тогда, когда обошёл всех ханских воинов. Алтан и не думал торопить — и уж точно не собирался давать своему стану повод для размышлений, будто свои воины ему не так важны, как пленный предатель.       Только после заката заявился хан в дальние шатры. Объяснил тем, что проверял, были ли жалобы на лекаря среди раненых; забрёл случайно и в шатёр, где лекарь как раз занимался вадимовой раной на груди и другими, не столь серьёзными. Завидев Алтана, травник засуетился, тут же мазь наложил, какую, кажется, и не собирался на предателя расходовать.       — Грудь крепкая, не слишком даже наконечник вошёл, — покачал головой он. — Его б живым щитом при хане держать...       Не улыбнулся Алтан этой шутке. Хмурым кивком отпустил лекаря прочь, бросил взгляд через плечо, проверяя, достаточно ли далеко держались дозорные, и только тогда подошёл. Оглядел мельком перевязанную грудь с несколькими проступившими красными ягодками-капельками крови.       — Не тревожься, светлый хан, от меня не так легко избавиться, — рассмеялся негромко Вадим, с любопытством следя за ним одними глазами. — И уж точно не от их стрелы погиб бы.       Собирался привстать, опершись на локти, но боль, наверное, всё-таки помешала: снова вытянулся на циновке, подтащив к себе испачканный в крови кафтан. Накинул поверх оголённой груди; Алтан заметил мурашки на загорелых руках и сам тому удивился, что вовсе обратил на это внимание.       — Почему Олег был так нерасторопен? — спросил хан, пропустив мимо ушей чужие слова.       Вадим задумался ненадолго, чуть дёрнул уголком губ, словно порываясь улыбнуться, но повода не нашёл. Поднял руку, медленно провёл пальцами по собственной щеке. Наощупь колючей была, но пока не слишком отросла борода, от светлости и незаметно.       — Думаю, не ждал он предательства, — медленно начал он. — Слишком доверчивый.       Поборовшись со странным смешанным чувством, Алтан, как-то помрачнев, всё ж приблизился к лежавшему Вадиму почти вплотную. Не меняясь в лице, проговорил:       — Доверять никому нельзя. Особенно тем, кто так и не говорит о том, что побудило на то или иное.       Вадим уловил, что речь о нём шла, задумался на мгновение. А когда губами шевельнул, собираясь ответить что-то, и тем Алтана отвлёк, совсем не то сделал.       Сильные пальцы, схватившись за рукава алтанова кафтана, потянули к себе. Не ожидавший того хан равновесие потерял, коленом упёрся по другую сторону вадимова бока, едва только не упав на грудь ему. Тотчас вскочил Алтан, клинок перед собой выставил.       — Не смей! Не смей…       Застыл на миг, глядя в смеющиеся серые глаза и не смея закончить начатые слова. Игрался Вадим, принимая самый невинный и благодушный вид, словно и не было коварства в его мимолётном жесте. Алтану это претило, то, что не мог увидеть его настоящим, без лукавства; претил он сам, ненавидел себя за мнимую слабость перед Вадимом. Будто игрушкой был в его руках.       — Видел я тебя давно, — тихо заговорил Вадим, милостиво отвлекая внимание и делая вид, будто и не случалось ничего меж ними. — Оттого к тебе пришёл. Ждал.       Тёмные брови сдвинулись к переносице, взгляд мрачен стал. Сам Алтан не ждал, захочет ли его пленник чего ещё сказать; бросив пренебрежительный взгляд да тёплое войлочное одеяло, ступил из шатра.       Вслед ему смотрел Вадим. Отчего-то на душе странно было, свернулась тугим клубком на груди досада. Неужто и вправду чего-то иного ждал от хладного хана?

***

      Уж торжеству ничто помешать не могло бы. Кажется, к нему с не меньшим тщанием подходили, чем к боевой подготовке; суетились радостно вокруг, пусть и старались не попадаться на глаза Алтану, пребывавшему в последние дни в дурном расположении духа и не принимавшему в шатре никаких гостей.       Новый шатёр специально для того разбили, ещё больше ханского — пусть временный и спешно сколоченный, но не менее добротный. Внутри уютом окружили так, чтобы все приближенные к хану воины с удобством разместились; остальному войску полагалось угоститься по другую сторону от полога шатра. Конечно, для части войска хмельное под запретом было, чтобы совсем беззащитными не оказаться; и всё ж веселы накануне были все без исключения.       Кушания тоже заранее готовили. Для того, чтобы всем вдоволь угощения досталось, пришлось даже мужскую часть кочевья к готовке привлечь. Благодаря тому теперь богато блюда были расставлены, пусть и не так аккуратно, как у чужеземных князей; мяса много, особо сытные куски баранины специально ближе к хану уложены, а чем дальше от него — тем беднее: пусть и обильным пир был, предусмотрительно не хотели себя же голодными зимой оставить, и без того к запасам прибегли — даже сушеное мясо выложили. Главное угощение — хорхог, сготовленный прямо в овечьей шкуре — распределили уже: старший за столом поделил меж теми, кто на пир был приглашён, и угостил по очереди старшинства всех. Ели не очень опрятно, зато с вожделением таким, что и голодные волки побоялись бы отобрать.       Хан на троне своём устроился, подложив одну ногу под себя. Лениво в руке кубок держал; рядом не было никаких красавиц-жён, но все в шатре с большим усердием делали вид, что не глазели на пустые подушки, подготовленные для них, но так и не занятые. Чуть поодаль, полуспрятавшись в тени, восседала ханская сестра Юмжит. Её не меньше брата опасались — от её зоркого взгляда мало что укрывалось, любила она строгость в обращении и не терпела пререканий с собой. К тому же, в детстве позволяли ей наравне с мальчиками военному делу учиться и в седле держаться, и если и не участвовала она в ожесточённых схватках, то постоять за себя уж точно могла.       В шатре стоял гул смеха. Развлекали друг друга былинами — своими и чужими, выдуманными и всамделишными. Кто, захмелев, принимался о геройствах ведать, кто о вспоротых в давешней сече животах: никакой разговор не мог бы отвратить людей из алтанова кочевья от еды. Хан слушал вполуха, призадумавшись о чём-то своём; вострые гости подметили то, но решили без всяких сомнений, что мысли его заняты будущим днём. Теперь, когда войско Олега было разбито, много появлялось возможностей.       Когда в шатёр ступил Вадим, приподняв над головой слишком низко висевший для него полог, все разговоры мгновенно стихли. В воздухе чувствовалось напряжение; что бы ни произошло между воином и ханом до того — взгляд алтанов был таким, что любой другой упал бы замертво. Но Вадим и бровью не повёл; равнодушно поглядел по сторонам, прежде чем шаг ещё ступить, и только тогда заговорил.       — Позволишь из кубка твоего испить? — встав смиренно на одно колено, почтительно спросил он, обращаясь к Алтану.       Но хана не обманула эта почтительность — и прав в этом был: перехватив взгляд, увидел на загорелом лице заместо неё лишь насмешку. Знал Вадим, что не соврал про положение родных войск, но нисколько не жалел, что предал их. Неужто обида такая на них была? Или дело более личное.       Большой честью было с ханова кубка кумыс попробовать, почти никому из кочевья ещё не доводилось её удостоиться. За большие заслуги можно было попросить о том, но даже те, кто заслуживал этого сильнее других, не отваживался так дерзко просить испить из кубка. Сомневался Алтан, не подорвёт ли это уважение к нему, ведь даже из своих воинов мало кого потчевал, а уж чужеземца...       И всё ж кубок протянул, чуть вздрогнул только, задев непривычно тёплые вадимовы пальцы. Оказался слишком многим обязан пленнику — и удачей в походе, и жизнью своей, дорого стоившей.       — За то, что от стрелы чужой уберёг, — коротко пояснил он.       Алтан насторожен был: отлично понимал, что Вадим легко отличит кумыс от родниковой воды, какой был на самом деле полон его кубок, и страстно не хотел, чтобы сказал об этом во всеуслышание. Значило бы, что хан не уважает воинов своих; на деле чтил совет предков своих, завещавших не давать хмельному затуманить рассудок на радостях. Многих успели погубить празднования такие — легко позволить недругам подобраться с ядом каким или кинжалом, стоит только расслабиться. Может, в том и был замысел Вадима — подобраться поближе, когда ослаблен от радости будет, неосмотрителен, и...       Но пленник и бровью не повёл, даже прижмурился притворно, будто особенно крепким оказался ханов напиток. Нукеры вокруг одобрительно загалдели, счастливые лишнему подтверждению, что предводитель их особенно силён, и такой крепости не боится. Особенно умело вышло у Вадима осоловелый взгляд сделать, так что смотревшие на него разразились громким хохотом от такой забавы.       Зато от Юмжит, устроившейся поодаль от брата, подобрав под себя ноги, не укрылось, как на лице хана, сидевшего к ней вполоборота, мелькнуло подобие улыбки и облегчения. Не укрылось от неё и то, как расправилась его линия плеч, как посветлевшими глазами глядел её брат на пленника, изо всех сил старавшегося развлечь толпу шутками да привычками своими. Сузила Юмжит глаза, но не сказала ничего. Пока что — ничего.       Чем больше времени проходило и больше хмельного выпито было, тем легче было местным примириться с присутствием Вадима. Меж собой всё равно кликали его чөтгөр, демоном, но, поняв, что не бесплотен он всё же, уже не так боялись словом перемолвиться. Чужеземец неплохо ладил с ними, хоть и был совсем не похож; когда свет выхватил пленника из общей полутьмы, Алтан вновь невольно отметил, как светлы его волосы и глаза. Если б не солнце, оставившее тёмный отпечаток на коже — прозвали б албин, блуждающим демоном-огнём.       Вечер медленно тянулся, понемногу в ночь переходил тёмную. Стихло помаленьку радостное оживление пира: кто спать завалился, кто всё ж пытался историю боевую дорассказать, выставить себя умелым воином. Хан в свой шатёр воротился, но спать ложиться и не думал, мерял шагами выложенный соболиными шкурами да коврами пол. Угнетали его думы, спать не давали; и без того давно уж кошмарами мучался о дне особом, которой забыть желал бы, да не мог. Теперь, верно, ещё хуже всё станет.       Чувствовал на себе взгляды дозорных, неподалёку от входа стоявших, но не желал отогнать их, боясь, что ещё большее подозрение вызовет. Странно себя вёл и не таким самому себе казался, но поделать ничего не мог: будто с насиженного места согнали, а на новом устроиться никак не выходит. Будто исчез грозный хан Алтан и оставил после себя призрачную тень свою.       Едва заметил движение у шатрового полога — вскинул почти испуганно голову, остановился на полушаге. В шатёр вошла Юмжит; стройная, ладно скроенная, двигалась она плавно, как хищная кошка, и потому не услышал её шагов. Сменила платье праздничное на красный халат, сделанный восточными мастерами; неправильно-ярким был, совсем не настоящего цвета словно. Прошлась сестра вокруг, оглядывая со всех сторон, как загнанную добычу осматривая. Алтан не боялся её, но не любил; не хотел наедине оставаться, но отсюда, из ханского шатра, подходящего повода так внезапно уйти не находилось.       — Как поживаешь, Алтан? — мягким голосом заговорила она, будто с ребёнком неразумным. — Казалось на пиру, словно тебя тревожит что.       Напрягся Алтан, но виду старался не подать. Руку поднял, зарылся пальцами в свои чёрные кудрявые вихры, оттягивая назад, к затылку; когда отпустил, обратно непослушными волнами упали. Ничто не могло с ними сладить.       — Ничего того, что помешало б мне свой долг выполнять, — сдержанно ответил он.       Она вскинула взгляд, будто любопытное что поведал. Ближе ступила, бёдрами качнув; поправила заботливо сползший с его плеча кафтан, коснувшись ледяными пальцами кожи.       — Много себе позволяешь того, что не чтится в наших традициях, — покачала головой она. — Не способствует это усилению нашему, даже если в этот раз тебе повезло. За Олегом сотни других поднимутся, и со слабостями своими до того покончить надо.       Отлично знал уже, к чему она речь свою вела. Невозмутим как прежде остался, лишь маленькая складка между бровей и отражала недовольство её тоном и словами. Сложил руки на груди, пряча ладони в расширявшихся книзу рукавах восточного кафтана. Сестра остановилась напротив, и по всему было видно, что готовилась она уйти.       — Если ханом желаешь остаться — вспори ему брюхо, — улыбнулась Юмжит.       — Юма...       На мгновение в красных очах Алтана мелькнуло что-то. Нет, не страх — страх не был ему ведом; смятение, беспокойство, по крайней мере что-то. Настоящим хозяевам чувствовать не полагалось. Оба знали то.       — И без тебя ведаю, — прошептал он.       Шагнув назад, Юмжит неожиданно снова совсем близко оказалась, склонилась к самому его уху.       — Слабость с силой об руку не ходят, — её шёпот будто обжёг нежную кожу на шее. — А слабые ханы нам не нужны. Ты должен был вернуть наследие предков наших — так возвращай. А если не сделаешь того... найдётся тот, кто справится.       Они вновь встретились взглядами, и на этот раз долго задержались так, сражаясь будто друг с другом так. Алтану хоть взглядом надо было доказать сестре, что не ровня она ему, каким бы норовом ни обладала; ей, напротив, только любо было чувствовать превосходство над братом, вопреки годам место хана занявшем. Не для того она замуж не шла, чтобы от скуки страдать да в шатре своём об обеде заботиться.

***

      Чего угодно мог ждать Вадим, но едва не выронил доспех пластинчатый из рук, когда в шатёр явился сам хан. Хотел было вскочить на ноги, чтобы склониться почтительно, но Алтан его жестом остановил; пленник с нескрываемым любопытством глядел на него, дожидаясь, когда первым слово молвит. Без толку.       — Не самый богатый у меня шатёр, зато свой, — усмехнулся Вадим, решив неловкость замять.       Вслед за Алтаном слуга вошёл с грубым подносом в руках с поставленной поверх дымящейся пиалой с крашеными сурьмяным боками. Поставил на пол, возле циновки, на которой спал или просто дремал обычно воин, и поспешил прочь, не оборачиваясь.       Вадим вопросительно бровь поднял, одним видом своим красноречиво спрашивая, зачем пожаловал хан и что с собой принёс.       — Для того, чтобы скорее на ноги встал и сил набрал.       Опустился Алтан подле, на край войлочного полотна, и босые ноги под себя поджал. Вадим и не заметил, что тот успел обувь у порога сбросить. Опершись руками в пол, приподнялся над дымящейся чашей да внутрь заглянул, принюхался опасливо.       — Точно никакого яду не намешано?       — Без прав ты тут, — склонил голову набок Алтан. — Так что только сам проверить можешь.       Одобрительно кивнул Вадим: любо было так препираться лениво, почти и не задумываясь о том, как говорить. Заметил даже полуулыбку на тонких губах хана, но и тот, опомнившись, потянулся к сабле на своём боку, снял её, не вынимая из ножен, и принялся разглядывать так пристально, будто впервые видел.       Не стал ему мешать пленник, милостиво оставив наедине со своими мыслями. Осторожно обхватил пиалу обеими руками, не доверяя себе, и поднёс к губам. Отхлебнул совсем немножко, только чтобы попробовать на вкус.       Вместо яду много всего было в чай намешано, с молоком, отчего даже жирным на вкус казался — быстро таким насытишься. Хмурился поначалу Вадим от непривычного напитка, пусть и не смел в открытую нос воротить — легко было заставить молодого хана осерчать. Зато каждой возможностью пользовался, чтобы отставить чашку да разговор завести.       — Отчего решил меня чаем поить? Аль скоро перестану быть пленником?       Алтан не смотрел в его сторону и оттого не видел, как блестели серые глаза воина в полутьме. Он глядел только на кривую саблю в своих руках, на мозоли на темноватой коже.       — Перестанешь, — повторил он глухо.       Не слышал в слове этом зловещего предзнаменования Вадим, оттого лишь беззаботно пожал плечами. Занят он был — оглядывал с живым любопытством несвычно домашнего хана, уютно завернувшегося в богатый шитый халат, войлочный да крытый шёлком. Под простыми холщовыми брюками не было привычных сапог, а ступни казались какими-то маленькими и почти детскими.       — Неужто мне и кумыс ждать? Или после ещё одной победы угостишь?       В ответ хан неопределённый жест рукой сделал, покачал будто сокрушённо головой.       — Неужто остались ещё те, кого не успел предать? — язвительно передразнил он. — А коль меня надумаешь, то разве что в твою погребальную яму кумысом плесну.       Вадим будто бы удивлённо приподнял широкие брови, привстал, сел даже; обхватил руками колени, выдохнул восхищённо:       — Так мне и погребальная яма полагается?       Гневливый взгляд бросил Алтан, за что ответил ему воин звучным, громким смехом. Хан застыл невольно — не слышал ещё такого полного, хрусткого смеха, да и вовсе давно не слышал его; чем-то неправильным мнился в их стане. Всем Вадим сумасбродство вносил, не таким всё делал. Заводил в тупик всем в себе.       — Зато никакого ложа и ковра вечному дому твоему, — отвернувшись, бросил Алтан будто с обидой. — Никакого оружия и имущества, нищим будешь вечность спать.       — А я слышал, что можно и слуг в яме оставить, — особым голосом ответил-пропел Вадим, поглядывая на хана. Показалось, иль и вправду покраснел?       — И жену.       На это Вадим, к удивлению Алтана, ничего не ответил. Во всей позе отвернувшегося хана читалось напряжение, да только не каждый угадал бы это — редко какие чувства выказывал он, так и казались против естества его. Но Вадим то видел.       — А потом пустить коней по свежей земле могилу твою утаптывать, пока ни следа не останется, — тише заговорил Алтан. — И никто больше и не вспомнит о тебе, Вадим.       Имя прозвучало из ханских губ странно. Непривычно, ведь впервые сам проговорил его; тяжело, камнем в воду. Видел Вадим, что с воспоминаниями давними связана печаль в голосе Алтана, но знал не меньше того, что не стоило с расспросами приставать. Оттаивал мало-помалу хан, но всё еще была меж ними стена неприступная. Рано было души касаться, грубыми пальцами своими трогать.       — Коль попрошу мне в могилу цветок кинуть, сделаешь? — негромко окликнул Вадим. — Мне красные по нраву, хоть и редкие они. Напоминают о том, что кровь так же хрупка, как лепестки их.       Чуть задумавшись, Алтан медленно кивнул в ответ. Любил цветы — оттого в такой просьбе отказать не смог бы, как ни старался. Не знал только, что на вадимовой родине было принято цветы погибшим оставлять... или и то странный пленник выдумал?

***

      Выровнять дыхание, не торопиться, дождаться, когда дрожь из рук уйдёт. Пальцами не так вжиматься в твёрдое дерево, чтобы не на него отвлекаться, а только на цель впереди смотреть. Прищуриться чуть, когда весь мир послушно остановится, выдохнуть медленно и...       — Хан золотой! — окликнули неожиданно его.       Хан резко обернулся, едва не отпустив от испуга тетиву. Тут же потерял из виду лежавший далеко маленький красный мешочек, набитый травой, на котором тренировал искусство стрельбы, и оборотился к спешившему к нему светловолосому пленнику.       Натянул Алтан тетиву, крепко держа рукоятку лука и целясь точно в грудь Вадима. Вот только тот и не прекращал улыбаться — равнодушно, глядя на него так, как смотрят на неугомонное дитя с деревянной саблей. Не страшась совсем, ещё навстречу шаг сделал, так что наконечник стрелы почти в самое сердце устремлён был.       — Надеюсь, ты и твои воины бóльшей меткостью отличаются, чем в моём стане, — рассмеялся он.       Раздражённо повёл хан плечом, но лук всё ж опустил. Перехватил его удобнее, не снимая, однако, стрелы и не убирая её обратно в колчан за спиной.       — Зачем пожаловал? — буркнул неприветно он, оправляя тёмные волосы, вихрами вьющимися на лоб упавшие. Красные очи его казались какими-то колючими и злыми, как у пойманной за хвост змеи.       Не смутился пленник его, всё так же покоен оставался. Разве что улыбнулся чуть шире, как если б позабавил его хан своими взглядами.       — Отправили меня тебе это передать, — протянул Вадим меч в ножнах.       Алтан застыл. Он узнал эти ножны — принадлежали много лет назад деду его, хану Баатару. Чёрные с золотом, с резьбой да камнями драгоценными — диво-работа, у настоящего мастера заказана была. Правда, пленником он был, как рассказывал ему дед; последней стала для оружейника эта сабля — на нём же и проверили добротность работы, чтобы не сделал больше ничего похожего по искусности.       Теперь клинок потускнел со временем, и даже умельцы не смогли совсем от зазубрин избавиться, как ни старались. Хоть камни и стояли в выемках своих, но не так надёжно крепились, так что не решались следовавшие за Баатаром ханы брать эту дорогую саблю в бою — иной такой не изготовили б. Да и касаться сундука с ней могли только двое оставшихся отпрысков баатарова рода — Алтан да... Юмжит.       — Прости покорного раба твоего за дерзость, но мнится мне, что для боя такой старый меч не годится, — скромно заметил Вадим, пристально глядя не столько на саблю в чужих руках, сколько на помрачневшее лицо самого хана.       — Он и не для боя, — покачал головой Алтан. — Узнаешь скоро.       Внутри у Вадима впервые за долгое-долгое время — может, за всю его жизнь — всё похолодело.

***

      Пустой взгляд блуждал между ставшими вдруг незнакомыми лицами, между лучинами, блеском железа, чернющими косами с вплетенными у совсем юных девушек с красивыми звонкими монетами, мрачно переливающимися в полусвете шатра. Всё вокруг чудилось красным, маслянисто-блестящим, как вспоротое чрево лошади. По загривку пробежал холодок. Пальцы то сжимались, то разжимались на рукоятке маленького кинжала на поясе, словно бы опасались касаться сабли предков самой.       Вадим уже был внутри. Стоял, непокорный, не склонив головы, дерзко оглядываясь кругом себя. Плечи широки, прямой, непоколебимый, как скала, неизменный, как степь. Наверняка рассказали ему, зачем привели его сюда, зачем под покровом ночи привели в полный людей шатёр — сестра не отказала бы себе в таком удовольствии, увидеть лицо преданного предателя. Чувствовал Алтан, что на языке у пленника вертелись сотни язвительных оскорблений для окруживших и тысячи насмешливых прозвищ для него самого, ханского сына, и потому с ещё большим удивлением слушал тишину наступившую. Неужто боялся? Иль всего-навсего не хотел подзадоривать Юмжит, прежде чем Алтан скажет, что не указ она ему?       Смотрел он на Алтана с живым любопытством; нахальство позволяло даже надеяться, что, как мнилось однажды, решит Алтан от своей семьи отказаться, саблю к ногам сестры своей сложит да вместе с пленником прочь навсегда уйдет.       Может, того просто хотелось самому Вадиму.       Многое успел передумать он за долгие дни вольного заточения. Но ни в одной мысли не допускал, что сам Алтан — смертоносный красноокий змей, которого страшились и свои, и чужие — решит предать его. Потому Вадим смотрел на него, открытый по-настоящему, доверчивый; потому не прятал ни живота, ни шеи своей, не вырывался, как готовый на заклание пойти.       Ни слова не проронил Алтан. Должен был по традиции сказать, за что осуждает на смерть, но только отстранённо глядел в вадимовы глаза, и ни одного слова на язык не шло. Вадим был предан.       И, лишь на мгновение дрогнув рукой, Алтан вонзил клинок под крепкие вадимовы рёбра. Видел он, как изменилось невозмутимое выражение на загорелом лице; видел, как неожиданно всё могучее тело пленника осело, как подбородок уткнулся в железный ошейник. Почувствовал даже, как на мгновение схватившие его за запястье сильные пальцы разжали хватку.       — Это предательством не будет, — шепнул он на ухо Вадиму, будто и впрямь надеясь, что тот ещё слышит. Тот не ответил, пусть и заметил Алтан, как в глубине серых глаз что-то мелькнуло. Он слышал его. Наверняка слышал.       — И вправду, собаке собачья смерть, — рассмеялась громко Юмжит, будто услышав слова Алтана.       Оглушённый болью пленник безвольным мешком повалился на землю, взметнув светлые облачка степной пыли. Алтан позволил себе задержаться взглядом на едва подрагивающем от судорожных вздохов теле лишь на мгновение, борясь с захватившей изнутри судорогой. Потом — отвернулся, бросил под ноги слугам свой окровавленный меч, уже не любуясь тёмной кровью на острие, как в первую встречу. Всё потеряло свой первоначальный смысл.       

***

      Долго мучался в агонии. Не навещал его Алтан, не желая видеть его сломанным и больным, совсем другим, нежели помнил. Однако посылал проверить единственного доверенного слугу, который был жизнью ему обязан и даже под страхом смерти никому бы не поведал о том; беспокойно шатёр шагами мерил, пока не возвращался тот с вестями.       Вадим отчаянно боролся за жизнь. Наверное, больше других её любил или просто-напросто не желал доставить Юмжит такого удовольствия; может, надеялся, что ещё долго сможет попрекать Алтана тем поступком и ворчать притворно. Может, ещё не всеми шутками вогнал хана в краску и должен был исправить то. Или какие иные незаконченные дела ещё остались?       Хан решился появиться в шатре раненого только на седьмицу, под покровом ночи. Вошёл бесшумно, в мягких войлочных туфлях, и остановился на пороге, глядя на лежавшего на спине Вадима. Появилась под его потяжелевшей головой подушка — верно, стараниями верного слуги; повязка на животе кровью пропиталась, но потемневшей уже, застывшей. Чаще нужно было бы перевязывать, но не мог Алтан вмешиваться в то. Тонкое, едва ли согревавшее одеяло сползло вниз, прикрывая только бессильно вытянутые ноги. И всё же воин выглядел не так плохо, как представлялось ему, разве что бледнее стал и недвижнее.       — Заходи уж, коль пришёл, — не открывая глаз, проворчал притворно Вадим. — Может, в третий раз мне повезёт больше.       Думавший, что спал раненый, Алтан вздрогнул, но всё ж шагнул ближе, опустился на колени поодаль, не осмеливаясь ближе сесть. Дозорных у шатра почти не оставалось, так что о них мог не беспокоиться: испугались они, что и вправду демон белый в их кочевье забрёл, и даже под приказом ханским не заставили б себя к нему полезть. Алтан не боялся. Многое уже успел перевидать за свой короткий век, и таким его было не напугать.       Услыхав шорох ханской одежды, Вадим повернул голову и открыл нехотя глаза. Окинул помутневшим взглядом прямо сидевшего Алтана, поджал посиневшие губы.       — В следующий раз бей в сердце, чтобы не мучился так, — усмехнулся раненый. — Знаешь ли, приятного в том мало, что выжить сумел, но... я ведь не должен был? Это та самая шаманская волшба, о которой легенды ходят?       Покачал головой Алтан. Рассеянно оправил край циновки, под широким плечом свернувшийся; слепым взглядом пробежал по бледному вадимову лицу.       — В чае том, что я тебе дал, трава особая была, от которой кровь медленнее течёт. Потому не потерял много и справился лекарь, — тихо пояснил Алтан.       Узкая ладонь на мгновение застыла над куцым покрывалом в нерешительности. Вадим с совершенно несвойственной раненым людям насмешливостью тоже глядел на неё, спрашивая словно: и тут струсишь? Ладонь всё же опустилась.       Был бы не прочь Вадим раззадорить хана, своей ладонью чужую накрыв, но не хотел спугнуть. Не спешил, давал время для дум.       — Почему? — только и спросил он. Негромко, искреннее обычного интересуясь, не праздно.       Помедлил Алтан, нехотя руку с одеяла убрал и себе на колени опустил.       — Так было бы правильно. Хан всё же я, и решения мои.       Теперь, в полутьме ночи, он отчего-то казался старше своих молодых лет. По сравнению с воинами своими хан был высоким, почти даже с Вадимом вровень. Выправкой да статью — любой олегов воин позавидовал бы; и всё ж лицо молодое, без морщинок у глаз, с мелкими и красивыми какой-то дикой, необузданной прелестью чертами. Взгляд только усталым был, будто сил уже не хватало на то, чтобы новых лишений терпеть.       — Спасибо.       В ответ на благодарность Алтан только кивнул. Рад был, что пленник всё же выжил и что не стал долго попрекать: понимал, что, если бы не ханское решение, умер до того иль даже раньше.       Они ещё какое-то время сидели молча, вопреки вадимову обыкновению. Странным образом покой в том находили; близко и искренне, но без слов, которые всё только бы испортили. Вадим учился понимать хана по взглядам и малейшим чертам, выделявшим его чувства, которых, несмотря на внешнюю холодность ко всему, внутри было даже слишком много.       Когда Алтан, погруженный в свои думы, воротился в свой шатёр, то первой увидел стоявшую внутри сестру, скрестившую на груди руки. Она не дала ему опомниться, сразу заговорила, и минуты не оставляя.       — Не сдержал обещания своего, хан Алтан, — в голосе Юмжит сквозило холодом таким, что поёжиться невольно хотелось.       Алтан ни головы не повернул, ни жестом не дал понять, что и вовсе слышал её. Смотрел в сторону, крепко стиснув зубы, и напряжённо думал о чём-то своём, будто совсем не волновало его, что там чувствовала его сестра. Как ни в чём не бывало своими делами занялся, к подносу с чаем подошёл; поднял тёплую плошку, чуть отхлебнул. Горячий напиток приятным теплом свернулся в животе, и это пополам с недолгим молчанием придало ему сил.       — Отчего же?       Слова будто стрелой между ними вонзились. Вскинула голову Юмжит, мелькнула на её лице тень злобы; отступила на шаг обратно, словно на безопасное расстояние от хищника отлучаясь. Алтан теперь был что ядовитый змий, поднявшаяся грозно, изготовившаяся к нападению: глаза сверкали, тело напряжено-взвинчено.       — Как велела ты, брюхо вспорол, а что выбрался из могилы он — не моя заслуга, — медленно, чеканя каждое слово, снова заговорил он. Развернулся, медленно шагнул к сестре, ступая тихо, неслышно, как змея по песку ползёт. — Не в том беда, что пёс в живых остался...       Всё дальше наступал он, и падающий из-под красного войлочного полога шатра лунный свет кровавым серпом лёг на его бледное лицо.       — А что ты удумала хану приказы отдавать.       Таким Алтана ещё не видел никто, даже когда роль палача исполнял — таким калиновым огнём не горели глаза. Все черты лица вдруг стали острыми-резкими, коснёшься — порежешься до крови.       Даже крупнее казался, когда надвигался грозно на сестру свою, оттесняя куда-то; Юмжит, поражённая преображением брата, опомнилась тогда лишь, когда шагнула прочь из шатра, под палящее полуденное солнце. Развернувшись, она, не оборачиваясь, поспешила прочь. Шумно выдохнув, Алтан тяжело опустился на лежанку. Сидел так долго, глядя вверх над собой, думая о чём-то своём, и никто не дерзнул потревожить его. О многом нужно было подумать хану. И о многих.

***

      Понемногу ночи длиннее становились, но ещё не чувствовались холодные прикосновения осени-красы. Кочевье помаленьку расширяло свои владения, захватывая плодородные и богатые земли; от чужих набегов легко скрывались, с князьями справлялись. Всё вернулось в прежнее русло.       После тяжёлой раны Вадим уже почти оправился; правда, пуще прежнего стали его сторониться, окончательно уверившись в том, что демон он: иные не пережили бы сабли в животе. Хан говорил с ним неохотно, но светловолосому воину, кажется, не слишком нужны были ни его одобрение, ни разговоры, скупых ответов и взглядов вполне хватало. Не позволяли Вадиму, всё ещё казавшемуся пленником среди них, оружие собственное носить, зато всё дальше от лагеря уходил, местность исследовал.       Вернулся однажды с такой вылазки и руку хану протянул.       — Отведу тебя в место одно, — подмигнул весело Вадим. — Не боишься ведь, что я голыми руками с тобой разделаюсь?       — Боялся б — давно в горло кинжал всадил, — хмуро отозвался Алтан.       — Живот всё ж мягче, — усмехнулся горько Вадим.       Не принял хан протянутой руки, но рядом пошёл. Держался поначалу чуть на отдальке, но, чем дольше словами лениво перебрасывались, тем ближе незаметно оказывался. Вскоре в гору поднимались почти плечом к плечу; разве что смуглая алтанова ладонь на рукоятке одной из сабель привычно лежала да колчан бился о спину с каждым шагом. Не так просто от недоверчивости рядом с предателем избавиться.       Шагая рядом, рассуждал Алтан о чужой жизни и, внутренне сгорая от любопытства, осторожно вопросы задавал, не желая выказать своё внимание.       — Неужто и правда в каменных палатах живёт князь, если...       Он поднял взгляд, надеясь в вадимовых глазах отклик увидеть, но тот куда-то в сторону смотрел, остановясь. Нахмурившись и решив тут же спросить, в чём дело, обернулся Алтан и...       Замер. Округ них — бесконечные поля с нежными сполохами цветов меж высокой травы; в пограничье — высоченные деревья, верхушками своими брюхо неба щекотавшие. Шатры теперь игрушками казались, забавы ради оставленными где-то внизу, под носками сапог. Милые цветы безбрежным морем переливались, блестели-шумели под солнцем; всё остальное казалось неважным и несущественным, да и сам Алтан вдруг почувствовал себя совсем ребёнком — таким большим вдруг оказался мир вокруг.       Ступил Вадим ближе, рядом оказался, не касаясь, однако, Алтана плечом. Внимательно следил, что выражение лица скажет, ведь сейчас как никогда раньше был хан самим собой. Хоть на мгновение в красных глазах отразилось что-то.       — Проговорился один твой слуга, что особливо приглядны тебе цветы. Иль мне не то рассказали?       Очнулся Алтан, бросил дикий взгляд. Испуган был, что приоткрылся; поспешно отступил, отдавив сапогом красное соцветие и не заметив того.       — Напомни изгнать его прочь, как в шатёр вернусь, — процедил Алтан. — Не для того тебе ходить позволили, чтобы на воле по цветам гулял.       — Но ты здесь.       Крепко Алтан сжал зубы, ноздри даже раздулись да глаза сузились, оттого всё больше на того походил, каким все его описывали.       — И что с того? Аль считаешь, что поля одного достаточно, чтоб моего расположения добиться? — процедил он, бросив недобрый взгляд на воина.       Но, что бы ни говорил хан вслух, уйти прочь было выше его сил. Цветы вокруг напоминали о чём-то, что только ему одному было ведомо, и впервые за долгие годы мог забыть здесь о том, что ждало его в кочевье. Как бы ни отталкивал Вадима прочь от себя — только ему удавалось понять, чего желало ханское сердце, внешне из хладного золота сделанное.       — Золотце, — негромко окликнул его Вадим. Как бы ни разозлился от этого Алтан — не мог воин пропустить такую возможность. Любопытно было узнать, какие у хана от этого прозвища глаза; осерчает ли или, напротив, впервые податлив станет?       Вадим властно привлёк его к себе и, не церемонясь, будто и совсем не хан был, не ранил собственной рукой до смертельной бледноты да цветных пятен перед глазами, впился жадным поцелуем в мягкие, непривычные к ласке губы. Он целовал уверенно, как в праве своём, прихватывая клыками губы, сминая их, вжимаясь ближе. Сильные, мозолистые пальцы держали узкий алтанов подбородок крепко, не позволяя отстраниться иль увернуться, если и появится мысль такая. Вот только мысли такой и не появлялось.       Когда Вадим нехотя отстранился, узкие губы Алтана были красны, как в брусничном соку измазаны. Ему это было к лицу, но говорить такого Вадим не смел — ревностно достоинство защищая, в этот раз молодой хан мог и не пожалеть его. И всё ж дёрнулось что-то в груди, когда языком Алтан мелькнул по своим заалевшимся губам.       Молчали. Алтан, по обычаю своему привыкший змеем разъярённым вскидываться за малейшую дерзость, сейчас будто был укрощён, ни звука не ронял. Смотрел удивлённо прямо в смеющиеся вадимовы глаза, не замечая совсем, что сам устроил ладони на широких-надёжных плечах воина.       — И что это... значит? — тихо спросил хан с неведомым ему удивлением в голосе.       Мозолистые вадимовы пальцы с неумелой ласковостью отвели тёмную витую прядь с покатого лба. Вадим улыбался — мягко, непривычно, впервые будто не играя. Здесь, обдуваемые ласковыми осенними ветрами, были они всего вдвоём; не перед кем притворствовать, что равнодушен был, и потому вздохнул только в ответ:       — Говорил же — чужое золото пуще блестит.       Мягко отстранился хан, слабыми руками в чужие плечи упершись; взгляд в землю опустил, сам не разобравшись с тем, что эта внезапная выходка в нём пробудила. Было странно. Хорошо и худо, жарко и морозно до дрожи в пальцах; непривычно. Теперь заметил, что цветок каблуком в землю вжал, и убрал с него ногу. В ушах стучали последние слова Вадима, и оттого, слишком взволнованный и удивлённый, не сразу услышал, что его по имени зовут.       — Алтан, — глухо звал Вадим. И так непривычно звучал этот оклик, так серьёзно, что у хана всё внутри будто обрушилось. Поспешно вскинул голову, готовый к чему угодно и страшащийся всего, что мелькнуло на мгновение в мыслях, но...       Воин указал на степь, в которой раскинулось их кочевье. Вдалеке, из-за чёрной кромки деревьев, виднелись тёмные подвижные очертания, и Алтан мгновенно узнал чужеземные доспехи, совсем не похожие на их собственные.       Не успел больше ничего сказать Вадим — так быстро сорвался хан с места, мгновенно позабыв и о случившемся, и о разговоре. Бежал так, что почти не чувствовал под собой ног, перелетая через кусты, давя сапогами нежные цветы; нужно было успеть, подать знак. Осенило: мгновенно сорвал с плеча лук, вложил стрелу и пустил её в один из шатров наугад, не тратя время на то, чтобы свой найти. Красную стрелу и услышат, и заметят, — никто другой таких не имел, кроме их хана, — и поймут всё.       Тихим свистом прорезала ветер стрела, с глухим звуком вонзилась в верхушку шатра. Тут же привлекла внимание, и ханские воины, не успев даже проверить, откуда опасность надвигалась, бросились за оружием и по коням. Свычны были так скоро собираться — если б нужда заставила, и всё кочевье за час перевезли бы.       Когда потерявший от бега дыхание хан спустился по склону, бой уже завязался. Успел только ещё одну стрелу пустить, сразившую напавшего всадника, и снова пустился бегом, не оборачиваясь, чтобы проверить, где был пленник; слышал, как тот нагоняет, и вскоре поравнялся с ним.       Перемахнув разом через очередной куст, столкнулся с одним из нападавших, тоже конным. Легко перерубил подпругу, так что тот с лошади свалился, прямо к ногам хана; быстро рубанув не глядя, Алтан бросился дальше, не желая терять ни мгновения. Кто бы ни вёл отряд за собой — с ним первым надобно было разобраться.       Вокруг царило безумство. Не ожидавшие нападения воины Алтана, хоть и быстро собрались, оборону держали хуже: не были к тому приучены. К тому же, из леса всё новые и новые отряды появлялись, и не было им числа — видно, уставший от разгромов ханских князь решил чуть ли не всё своё войско за собой привести, чтобы наконец конец тому положить. Но не так легко было заставить оборонявшихся сдаться: даже в стеснённых условиях находили путь к победе.       Наравне с другими, если не яростнее, бился Алтан. Он потерял из виду Вадима, но то не помешало ему сражаться в полную силу, не боясь даже спину открыть, если требовала того защита кого-то другого. В надежде смертоноснее бить обе сабли с пояса снял — левая рука не столь привычна к ударам была, но небольшое преимущество в бою давала.       Его оттесняли из лагеря, стараясь подальше отвести-отсоединить от других. Загнанным зверем из стороны в сторону метался, то с одного, то с другого края пытаясь себе путь проложить. Ближе подходили, и ему отступать приходилось, прочь от кочевья.       Оттого мелькнувший красным подолом кафтан Вадима показался почти что глотком живительной влаги в степи. Рядом с таким могучим и даже неукротимым воином ничто не угрожало им; как ни странно, за всю историю знакомства он только удачу приносил. Наверное, оттого чуть улыбнулся хан, увидев рядом Вадима. На лице того была глубокая царапина, сочившаяся светлой кровью, но совсем не казался он серьёзно раненым. Зато взгляд дикий, точь-в-точь такой, каким запомнил с битвы с Олегом.       — Саблю, Алтан!       Может, дело в том было, что от волнения не мог здраво рассуждать — но хан, засомневавшись лишь на мгновение, бросил выбранную наугад из двух саблю. Вадим кивнул поспешно и огляделся; крикнуть что-то собирался, но замер, увидев внезапно кого-то среди чужих воинов. Те, кажется, тоже его заметили, навстречу им двинулись.       В мгновение ока к Алтану подскочил и, не глядя в глаза, толкнул сильно в грудь. Тот, не ожидавший такого, повалился на спину, на землю холодную. Как ни был готов к предательству — не ожидал того: тяжелым каблуком Вадим ему на грудь наступил, придавливая крепче к земле. Колчан больно впился между лопаток, но хан почти не чувствовал того, глядя только на бывшего пленника, теперь острие подаренной сабли в шею ему устремившего. Не мог осознать случившееся.       Подъехавшие, верно, были из знатных. Как любой кочевник, Алтан легко узнал по тому, какими славными были их лошади — нетрудно догадаться, что из всех княжьих они единственные смогли бы выдержать долгий бег и даже не утомиться. Взглядом и по всадникам скользнул, но мало что ему чужеземное могло сказать.       — Что забыл ты тут, Вадим?       Говоривший был конным; по доспехам угадывалось, что положением выше гораздо, чем остальные воины. Это во всём читалось — и в решительном взгляде, и в гордой-строгой осанке, и в обращении с другими. Тёмные брови вразлёт, глаза светлые, щёки впалы, но не слабость то выдавало; сложен крепко, и по всему видно — славный воин, только очертя голову в бой бросаться не будет, подумает сперва. Возрастом точно старше самого хана, но насколько — судить трудно.       — Князь Игорь, — почтительно склонил голову Вадим. На вопрос не ответил; Алтан видел, что боялся он его, что-то соображал поспешно. От зоркого взгляда и подрагивающие пальцы не укрылись, и неуверенность в голосе.       Нахмурился князь, взглядом потемнел — совсем как сам хан, нелёгкие решения принимавший. Теперь на растянувшегося на земле Алтана глядел, сжав покрепче рукоять своего меча.       — Это и есть хан?       Вадим кивнул. Белокурый всадник по правую руку от князя близоруко щурился, но оглядывал их всё же внимательно; неуютно чувствовал себя Алтан под его вниманием. Хоть и желал в ответ Вадиму отомстить, но тихо лежал, ничего не смел говорить, даже чтобы честь свою защитить.       Дёрнул князь Игорь за поводья, разворачивая коня своего боком, собираясь уж уходить. Только сейчас Алтан понял, что вокруг неожиданно стало тихо: заметив переговоры или получив приказ от одного из ловких помощников, все воины остановились, хотя оружие и не сложили.       — Покончи с ним, — коротко приказал князь, и в его голосе мелькнула едва сдерживаемая горькая ярость. — Многих наших успел загубить, достоин такой смерти будет.       Сердце забилось быстрее. Но не оттого даже, что вечный покой подарят, и, верно, не оттого, что вадимовой рукой княжеский суд свершится; от запоздалой мысли только, что сделают то той самой саблей предка, которую в пылу волнения Вадиму отдал. «Права была сестра», — пронеслось в мыслях. И будет счастлива найти его хладное тело с драгоценной саблей в его тёмной крови.       Кажется, в уголках глаз защипало. Хлынувшее изнутри в голову, тщательно запираемое годами одинокой власти над всеми и над собой — теперь оно душило, поднималось к самому горлу, не давало и слова произнести. Беспомощно глядел вытянувшийся на земле хан, впервые жизнью зависевший от кого-то, кроме себя самого; но поделать ничего не мог — даже если приподнимется, то напорется на острый клинок, не так давно и Вадима пронзивший.       — Позволь слово молвить, князь, — вкрадчиво заговорил тут Вадим.       Игорь бросил внимательный взгляд на него, но тот выдержал с достоинством, не выказал сомнений в том, что сказать собирается; так что князь милостиво кивнул.       — В живых надобно его оставить, — начал Вадим. От хана не укрылось, что он, хоть сабли и не убрал, ступил в сторону, прикрывая его собой, вставая между Алтаном и князем. — Не остановит смерть их нападения, только сильнее раззадорит жажду мести. А так, быть может, и на выгодных для нас условиях договориться сможем. Со временем, но всё ж.       Крепко задумался князь. Видно, и ему никакого удовольствия не доставляло такие приказы отдавать, так что за любую возможность цеплялся; тем не менее, от Вадима же знал Алтан о том, какая молва об его народе ходит: раз коварными считают, то в сговор не захотят пойти. Иль решатся изменить что?       — Готов был бы животом отвечать за слова свои? — повысив голос, спросил Игорь. Неведомо ему было, отчего от упоминания живота на губах Вадима улыбка мелькнула.       — Не волнуйся, княже, за свои слова я отвечаю, — сильнее склонил голову Вадим, не желая, верно, чтобы Игорь видел его выражение лица.       Долго думал князь. Все ждали его решения, затаив дыхание, и только Вадим посмел двинуться, опустив клинок. Алтан, однако, чувствовал себя слишком ослабевшим, чтобы попытаться на него напасть, выбить из рук саблю, расправиться с князем, а затем и...       — Коли ошибся — головы тебе не сносить, — князь протянул руку, и Вадим учтиво подал ему выделанную драгоценными камнями саблю. Знал он, что неприветливо его и дома встретят, однако признать, что остаться желал бы, обернулся бы ещё худшей бедой. Нелегко будет предательство искупить, если — когда — узнают о нём.       Поднёс ближе саблю Игорь, оглядел внимательно; тёмные пятна на клинке оставались, от старой крови. Видно, что оружию тому уже много лет было, и пусть не знал точно, кому принадлежало — по взгляду хана понимал, что важно то для его кочевья. Оттого и принял решение себе забрать, чтобы не забывали о позорном поражении от рук князя.       Нехотя развернул коня, бросил звучный приказ собираться в обратный путь. Не обернулся даже, чтобы проверить, не попробуют ли ханские воины в преследование броситься, нагнать и напасть в ответ. Совсем не боялся их Игорь — или сам так храбр был, или увидел хана слишком слабым теперь.       Понемногу собирались чужие воины, оставляя разгромленное кочевье под чистым светлым небом. Вереницей собирались обратно, откуда и пришли; всего мгновение было у Алтана перемолвиться словом с Вадимом, чтобы не вызвать подозрение чужих воинов, но у хана, как назло, горло так перехватило, что ни слова молвить не мог.       — Верну тебе саблю, ханское Золотейшество. Дождись только, — негромко проговорил Вадим, и голос был таким, как на вершине холма, посреди цветов. Взмахнул полами своего кафтана и был таков: исчез из степи так же внезапно, как и появился. Словно и не было его никогда.       Может, мелькнуло то перед глазами, кровь алая аль краешек красного кафтана — что-то с вадимова рукава сорвалось, всего мгновение, моргнуть — и не вспомнишь. Алтан и не заметил.       Он не вскочил, чтобы провожать удалявшиеся фигуры взглядом. Не бросил гневного приказа, не потянулся за луком, чтобы последнюю стрелу всадить в светловолосую макушку; хладнокровие было нужнее. Выдохнул длинно, вдохнул кое-как. Всё было полно звенящей пустотой и духотой подземной, как в самых страшных кошмарах, по ночам преследовавших. Мечтал бы проснуться, да не выйдет.       Медленно, не осознавая себя, хан сел. Обвёл невидящим взглядом всё вокруг, чувствуя и на себе чужие взгляды — испуганные, удивлённые. Никто не понял, что произошло и почему ушёл чужеземный князь, уведя с собой во многом превосходившие их силы. Нелёгкую задачу оставил хану Вадим — многое придётся объяснять, обратно кочевье поднимать, орду за собой вести; заново отстраивать порушенные шатры, о новых правилах договариваться с местными князьями и мурзами.       Алтану о многом придётся позаботиться, но не в первый раз лишения приходилось терпеть. Он справится. И без Вадима отлично справится.       Он опустил взгляд.       На коленях лежал красный цветок.