Крылья

            ПРЫГУНОВ И ХОДОКОВ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! — гласила полустертая надпись на пыльной стене. Жирный восклицательный знак оттенял блеклые буквы, и создавалось впечатление, что Дом о чем-то предупреждает, привлекая общее внимание. Под резким заявлением виднелись десятки ответных записей, гласивших, как “купить мозги”, так и “поддерживаю, собрат!”.       Курильщик проехал мимо на полной скорости, едва не впечатавшись в дверь спальни, и неуклюже открыл ее, пытаясь избежать скрипа. Затем, под пристальным взглядом глаз Табаки, и абсолютным безразличием со стороны других, он перебрался на общую кровать и затих, доставая новую упаковку сигарет. Прошлая валялась где-то на полу в коридоре – выпала, но он даже не хватился. Будет подарок какому-то зоркому счастливцу.       Этот день был Иной. Не такой, как все, не такой, какие были, когда они не походили на обычные, не Такой. С самого утра — или, скорее, начала дня, поскольку завтрак они все же проспали, — в Четвёртой стояла напряжённая атмосфера. Все словно чего-то боялись. На этом фоне даже другие группы притихли, а Птичий Папа подходил поинтересоваться, с какой целью они замышляют бунт.       Слепой в спальне не появлялся. Лэри, что было довольно необычно, молчал. Но, что самое страшное, — Табаки ни разу не пошутил. Шакал, готовый вывести на смех человека, стоящего под дулом пистолета, — не проронил ни слова за сегодня. Курильщику было жутко. Нервно дрожащими пальцами он стряхивал пепел с зажженой сигареты, уже второй за десять с лишним минут. Может быть. Часов, конечно, ни у кого не было. Вообще в Четвёртой понятие о времени, как о таковом, сильно различалось с нормальным мнением. Нормальным — смотря как судить.       Погасили в коридорах свет. Спальня на секунду озарилась светом настольной лампы на тумбочке Лэри — и вот тут до Курильщика дошла мысль, кого не хватает в комнате. Горячего кофе, шуршания метлы, слабого света, приглушенного газетой, тихого листания страниц дико скучной книги. Македонского. Исчезновение которого всегда можно было связать с заботами о Толстом, но, увы, последний надрывно угукал в своей кровати.       И самая необычная вещь последовала сразу за этим пониманием — в спальню вошёл Слепой. Тихо, незаметно, словно так и должно быть. Перебирая в руках прошлую пачку сигарет Курильщика.       Все замерли. Даже воздух завис, когда Сфинкс настороженно встал и носом включил чайник, уже наполненный отсутствующим Полководцем. Тишина не покидала их. Однако теперь, с приходом вожака, стало спокойнее, а в застывшем воздухе повис терпкий аромат старых сигарет. Новые были менее резкими.       Ночь началась также незаметно, как и этот день. Спать никто не ложился, но и шумить никто не собирался. Слепой с непривычной ему неловкостью разлил по кружкам, а после на свой свитер, кофе. Сфинкс пнул под кровать невесть откуда взявшийся смятый бумажный стаканчик. Курильщик подумал, что ему душно, и тихо попросил Лорда на подоконнике открыть окно. Сначала просьба оценилась, как спасение:       — Курильщик, я так тебя люблю, ты победил эту удушающую атмосферу! — орал Табаки, а Лорд и Сфинкс облегчённо выдыхали.       Затем окно наконец было распахнуто настежь, несмотря на еще свежий и колючий после зимы ветер. Стало легче дышать, но ненадолго.       Все в Четвёртой едва не задыхались, когда под самое утро, стоило забрезжить алому рассвету, Слепой бесшумно выскользнул из спальни. Почему-то все знали, куда он, и с чем вернется. Дом позволил им слушать бесшумные шаги Слепого, шуршание его мозолистых пальцев о ссыпающуюся штукатурку, его хриплое дыхание.       Однако, когда он ступил на первую ступень, ведущую вверх, «слушание» прекратилось, словно там Дом позволял своим детям скрыться от всего насущного. Вернулся вожак очень быстро, спустя пять-десять минут, по мнению неосторожно выразившегося Курильщика. Однако сегодня Табаки не обратил на это внимание, и его смерть была перенесена на следующую ошибку.       Никто не удивился, когда Слепой вошел в спальню с Македонским на руках. Никто не удивился, когда осознал, что Полководец был в белой майке без рукавов. Никто ничего не спросил, но Сфинкс резво подорвался и ушел в ванную комнату за тряпкой, Табаки закопошился в запасах склянок, порошков и эликсиров на все случаи жизни, а Лорд вновь закипятил чайник и стал осторожно заваривать различные напитки.       Курильщик не делал ничего. Вначале он нетактично пялился на Македонского — на его открытые, ужасно худые, ужасно кривые, руки; после — на его ладони и костяшки пальцев, сбитые в мясо, порезанные, кровоточащие; уже потом — на ясное лицо, искаженное кошмарами (сна или реальности?), обкусанные, как и пальцы, губы, сверкающие веснушки, красивые, как звёздное небо, горящие щеки. Слепой наверняка чувствовал это, потому что, сидя с Полководцем на одной кровати, он смотрел чуть выше Курильщика. Интересно, а остальным столь же страшно видеть такого Македонского, как ему, Курильщику?       Наутро Полководец не пришел в сознание. В Могильник его никто нести не решился, поглядывая на только вернувшегося Лорда. Может, и не только, но теперь каждый день с ним был как новый. Дежурить около его кровати вызвались по очереди, однако необходимости в этом особой не было — температура с той ночи не полнималась, жалоб не поступало. Мак всегда хмурился, кажется, он ни на секунду не расслабился до сих пор, но это было так привычно для него, что беспокоиться не решились.       Шла половина второго дня, проведённого Полководцем без сознания, когда Курильщик сидел подле него и рисовал. Альбом за последние часы наполнился острыми веснушчатыми руками, прикрытыми беспокойными глазами и силуэтами ангела.       Пробуждение Мака пришлось на его смену. В момент, когда в спальне не было ни души кроме них двоих. Вернее, Курильщик так думал.       Это можно было сравнить с пробуждением Спящей Красавицы из какой-то старой сказки — так же безмолвно, но, безусловно, торжественно. Курильщик с восхищением наблюдал, как медленно Мак поднимается в постели, не успев открыть глаза, как щурится и тянется рукой к лицу, зевая, протирая веки. Как вздрагивает, отпрянув. Как показалось Курильщику, от него. Однако он не успел расстроиться, как Полководец перевёл взгляд от точки в паре сантиметров от его плеча, на него самого. В глаза. Посмотрел смущённо, в страхе, прошептал что-то одними губами.       Курильщик посмотрел левее, где было что-то, что так насторожило Мака — воздух там словно рассеивался, колебался, однако никого не было. Пока он вглядывался в пустоту, Македонский сел прямо, закутавшись в одеяло до самого подбородка, и свесив чёлку на лицо. А ведь его глаза были так красивы.       Мак ничего не спросил. Курильщик ничего не сказал. Он молча развернул коляску и выехал, давая Маку успокоиться. В голове был образ. Всего один.       Горящие страхом, смущением, смутным желанием, жизнью глаза на бледном лице Мака, его приоткрытые губы, тёмные веснушки и растрепанные волосы. За его спиной, в солнечном свете, ослепившем Курильщика, тому почудились крылья. Не ангельские, что он рисовал. Острые, мощные, переломанные, драконьи. Словно Маку их ломали, и не однажды. Конечно, это был обман зрения. А может, это Дом наконец принимает меня?.. — мысль, граничащая с безумной, — надеждой? — свиснутая у вожаков.       Когда Курильщик вернулся в спальню, все уже встало на свои места. Шумные и радостные состайники говорили о чем угодно, пытаясь не напрягать Мака, а тот, тухло улыбаясь, подметал пол. Сфинкс молчал, качая ногой, но явно был чем-то доволен. Курильщик обратил внимание, что Полководец не сутулится, бодро разносит грязную посуду, подгибая внутрь края рукавов красного сегодня свитера.       И, хотя это ничего не значило, Курильщик всю жизнь вспоминал очертания дракона, что увидел тогда. Неоднократно он зарисовывал их, но черты лица Мака стерлись. Как и сам Мак. Остались только крылья. И они были целыми.