Лисьи сказки на белом шелке

Шелк скользит между пальцами Яэ подобно воде — безупречная белизна, бесценная дымка лунного света. Одуванчиковое вино из далекого Мондштада, бесценные ткани из Ли Юэ — пока Аято занят письмом со срочными распоряжениями, в его личных покоях кицунэ безмятежно развлекает себя роскошью. Редкостное даже после отмены указа Сакоку вино растекается сладким привкусом солнца на языке, подаренный шелк, рядом с которым даже ее холеная, избалованная маслами кожа кажется грубой как у деревенской девчонки, ласкает ладони. — Подлей вина, — не отвлекаясь от бумаг, протягивает ей Аято опустевшую чашу. — Разве я служаночка, а не почетная гостья? — фыркает с постели Яэ, лениво перекатываясь на спину и впрямь словно лисица, вновь пропускает между пальцами шелк, похожий на лунный свет. — Или может жена? Кисть в ловких пальцах Аято так же неспешно размечает иероглифами белый лист. — Такой жены не пожелаешь врагу, — бросает на нее он насмешливый, острый взгляд. За низким, захламленным бумагами и десятком записочек от домашних столом, в домашней, распахнутой на груди юкате, с свежим, ярким следом ее поцелуя на шее кажется почти милым. Яэ допивает свое вино одним глотком, по-мужски. С чуть хрипловатым, сладким как чужеземное вино смехом Яэ соскальзывает с измятой постели, окутанная лишь шелком, белым как лунный свет, как невинность, как безгрешная, вечная жизнь без земных, грязных страстишек. Яэ Мико любит легкие романы, лисьи шутки и сказки, любит игру умов, любит вкусную еду и горячую, сладкую страсть — в ней так мало возвышенного и небесного, все земное. — Разве ты бы хотел иной? — носком босой ступни небрежно смахивает она с низкого стола несомненно важные его бумаги. — Другой такой как я не найти по всем островам Инадзумы. Недописанные листы разлетаются по татами, пачкая черной тушью стекающий с ее плеч белый шелк, но Аято лишь усмехается. — И слава Архонтам. Ни я, ни Инадзума еще одной Гудзи Яэ не переживем. Глаза у него немного хмельные словно, веселые. Шалые. Нежные. Черная от свежей туши кисть вдруг прохладно касается ее щиколотки, обвивает путанной вязью линий пентаграммой древних оммедзи — словно бы человечишка мог на хоть мгновение смирить, сдержать колдовством небесную кицунэ рода Хакусин. Если б какой-то крошечной, слабой частью себя она не желала. С улыбкой Аято хватает ее под коленки, дергает — прямо на стол она рушится, среди испорченных бумаг и залитым вином и тушью шелков; губы горячие, пьяные от чужеземного, сладкого вина, и глаза прозрачные как озерная вода. Острые ногти кицунэ впиваются ему в спину. И по правде Яэ плевала на все разговоры о женитьбе молодого господина Камисато с самой вершины горы Ёго, с самой священной сакуры — то, что однажды попало в цепкие когти ветреной и прекрасной кицунэ, вовек там и останется, а сердце его, холодное, циничное, расчетливое, принадлежит ей одной, только ей, и не исправить этого, не изменить ни одной красавице Инадзумы. Ни одной девчонке с кицунэ не потягаться. Будущую госпожу Камисато даже немного жаль. Нет. Нет у лис сердца, и жалости нет к эфемерным, слабым созданиям с их слишком короткими жизнями, слишком маняще яркими чувствами… Все исчезнет в туманной реке снов под мелодичный звон колокольчиков Кагуры, станет пылью и воспоминанием. По-лисьи ощерившись, Яэ смеется, вжимает его спиной в разлившийся по татами шелк, утративший уже чистоту. Признания кровью из глубоких царапин на белом шелке пишутся, черной тушью на ее нежной, холеной коже… Острое, жаркое наслаждение, любовь и вино делают ее хмельной, алчной и немного слабой — жаль впрок не напитаться ими, и запачкан белый шелк, прежде чистый как лунный свет и вечная жизнь без глупых, мелких, сладких страстишках. В тяжелом дыхании, в стонах, в ласках затихает даже вечный перезвон колокольчиков. Имя, выдохом украденное с губ Аято, и его дрожь, то как теплые, жесткие пальцы сжимают ее бедра, теплое семя заполняет ее внутри… Собственное тело словно бы рассыпается на тысячи лепестков сакуры. Яэ прижимается к нему ближе — запах горячей кожи, запах хвои и свежей, холодной воды в жаркий день переплетается с терпкой нежностью сакур, эфемерное, редкое мгновение мира и тишины. — Яэ, Яэ… — необычно ласково убирает он с ее щеки приставшую прядку, отворачивает лицо, и голос почти незаметно становится тише и глуше. — Ты лучше не будь такой, Гудзи Яэ. Или я чего доброго не удержусь и случайно скажу вслух то, что ни тебе, ни мне говорить не надо. Прикрыв глаза, Яэ кончиками пальцев постукивает по перевернутой фарфоровой чаше, где было вино. — Ты забыл свою меру сегодня, господин Камисато. Это все лисьи сказки — и только. На самом деле оба забыли меру давным давно, в своих играх, в противостоянии незаметно перешли ту грань, из-за которой не раненными не возвращаются… Его семя стекает по ее бедрам пятнами на влажном от туши, вина и крови шелке. На долю мгновения Яэ отчетливо видит перед глазами дитя с серебристой шерстью и пушистым как у нее хвостом; еще одну лису из рода Хакусин, юную, вольную, смелую лису, которой она поведала бы все лисьи сказки, все истории о мудрых лисах, горделивых тэнгу и упрямых они, что хранит бездна ее памяти. Обо всех тайнах и заклинаниях, о ритуалах и обычаях Инадзумы Яэ рассказала бы следующей после нее жрице великого храма Наруками — и возможно, о ее отце чуточку. Быть последней из рода не слишком-то сладко. Впрочем, трезвый, ехидный голос рассудка перезвоном колокольчиков быстро напоминает, что уже слишком много, должно быть, минуло зим. И если у лис нет сердца, тогда что так сильно болит в груди? С кривой усмешкой Яэ сжимает в пальцах влажный край потерявшего белизну лоскута ценой в состояние. — Тебе доставят новый, — бросает Аято на шелк равнодушный взгляд. И у Яэ еще десятки лисьих сказок в запасе, оставшихся на шелку — о хитрых лисах, красивых и ловких лисах, и умных лисах, что годами скользили среди людей, избегая ловушек, чтоб однажды так глупо попасться в капкан обеими лапами разом. То ли лапы отгрызть, то ли…  — Я люблю лисьи сказки, Яэ. Руки Аято смыкаются на ее спине в неожиданно крепком, болезненным почти объятии, и с невольным и сытым теплом в груди кицуне думает, что это не первый день и не последняя ночь, и для них немало всего еще впереди, а в ней все же слишком мало небесного, тонкого и слишком много земного, чтоб скорбеть о еще не случившемся. Никогда, никогда никому не признается Яэ Мико, что самая страшная сказка — та, где закат своего уходящего в небытие мира лисица встречает одна.