В цепях снов

Лайт почувствовал чужой страх, почти перерастающий в панику из-за предельного непонимания, прежде чем проснулся сам. Он не помнил, когда в последний раз спал абсолютно нормально; всё, что существовало до его ареста, заключения и давно опротивевших ему цепей, теперь казалось размытым воспоминанием — не иначе из прошлой жизни. Лайт со вздохом перевернулся, вглядываясь в практически беспросветную темноту. Слабые лунные линии очертили сжавшийся в комок силуэт: тот запутался в одеялах и даже здесь застыл в своей излюбленной позе. Лайт — ещё один раз подав короткий звук, очевидно, надеясь быть услышанным и снова погрузиться в такой необходимый для него сон, — вопреки ожиданию включил приглушённый свет, а его часы — он не мог объяснить, почему не хотел расставаться с ними и ночью, но он это делал, не желая давать Эл лишний повод считать себя подозрительным или странным, — показали без четверти три. Эл совершенно точно не спал, а едва заметно дрожал, словно бы прячась в кокон; Лайт осторожно тронул его за плечо. — Если Лайт-кун хотел удостовериться, всё ли в порядке, он может об этом не беспокоиться, — глухо послышалось изнутри. — Вообще-то ты разбудил меня, Рюдзаки. И я очень хотел бы продолжить свой сон, чтобы затем эффективно продолжить расследование. — Если Лайт-кун больше не желает этим заниматься, ему стоило бы только признаться, что Кира — он сам и есть. — Ты невыносим, — Лайт опустился обратно: не стоило вообще на него реагировать. И пускай Эл делает в ночной тишине то, что хочет; в конце концов, Лайт способен заснуть и при определённом уровне шума — ему не раз приходилось делать это ещё в детстве, с тех пор как родилась Саю и её плач или звонкий смех очень отчётливо доносились сквозь стены. — Я не Кира, — в который раз бросил он, завершая бессмысленный диалог. Однако через секунду поскрипывание широкой кровати, которую им приходилось делить, и учащённое дыхание возобновились с ещё большей силой. Эл, гениальный в своей кажущейся отрешённости и просчитывающий всё до единого шага с точностью великого гроссмейстера, определённо делал это умышленно — чтобы рассеять внимание Лайта и помешать его сну (равно как это происходило и днём с не меньшей интенсивностью). На самом деле Рюдзаки вряд ли так остро нуждался в продуктивности Лайта в расследовании теперь, когда оперативная группа поймала след, и неважно, что именно Лайт первым смог разглядеть его. Нельзя было не понимать, что вот-вот Кира окажется в сетях ловушки и узел затянется на его горле, — но вопреки тому, что его поимка уж наверняка должна была привести к оправданию всех невиновных, Лайту казалось, что тени сгущались и над ним самим. Он не знал, как это можно было объяснить, и хотел бы не чувствовать ничего подобного, но не мог. Кроме того, все до единого члены их группы могли видеть этот почти ледяной, немигающий взгляд Эл, то и дело переходящий от Лайта к новым поступающим данным и вновь обращаемый к Лайту. Невысказанное подозрение, возрастающее на несколько не имеющих смысла процентов, всякий раз можно было почувствовать в воздухе. Лайт — идеально скрыв за естественным зевком мстительную усмешку — с силой дёрнул цепь на себя, и комок из двух одеял и копны густых чёрных волос оказался практически у него в руках. К сожалению, в абсолютно буквальном смысле это не давало ему никакого преимущества. — Лайт-кун должен отпустить меня, — к его удивлению, голос Эл словно бы зазвенел, как если бы тот волновался. Но Эл никогда не был по-настоящему обеспокоен, сколько Лайт его знал, сколько Лайт мог его понимать. — Ты мешаешь мне, Рюдзаки, — сказал Лайт, будто назло стиснув острые плечи. — Прими человеческую позу и засни — или, если так хочешь, можешь взять свой ноутбук, но только прекрати это. Между ними — спустя столько месяцев — всё ещё путалась цепь. Когда до желаемого освобождения оставалось полшага, это раздражало всё больше, хотя Лайт, способный взять что бы то ни было под контроль, никак этого не демонстрировал. Только, кажется, будь на то воля Эл, цепь между ними осталась бы навсегда. Воспользовавшись секундной потерей контроля соперником — между ними как будто снова велась борьба, — Эл больно пнул его куда-то в живот; Лайт в нетерпении отодвинулся, не желая ещё одной драки с ним прямо сейчас, ночью, когда он и сам не был максимально сосредоточен, и наконец отыскал лицо: оно было прозрачно-бледным, круги под глазами выделялись ещё сильнее, а искусанные губы — это не входило в перечень специфических привычек Рюдзаки — почему-то беззвучно, почти бессознательно шевелились. Его неподвижный взгляд был направлен куда-то сквозь, и зрелище выходило по-настоящему жутким для человека, который впервые увидел бы Эл. Если смотреть на Эл только секунду, вдруг понял Лайт, очень легко представить его уже наступившую смерть, его вечное оцепенение, вечную пустоту чёрных стеклянных глаз, и от этой непрошеной столь достоверной иллюзии собственное сердце забилось с пугающей частотой. Как бы Эл подчас ни был безжалостен, как бы ни выводил из себя, ни преследовал, ни отнимал шанс спокойно жить, Лайт не мог и подумать о том, что когда-нибудь Кира расправится с ним, побеждая. — Так холодно… смерть оплетает, как будто гигантский… — Да что ты несёшь? — Лайт затряс его за плечо, вдруг поверив в его поведение: тот будто бредил, едва осознавая реальность. Во взгляде Эл, устремившемся на него, действительно горело что-то неправильное, необъяснимо пугающее. — Рюдзаки, — Лайт едва слышно позвал. Эл — со всей его гениальностью — выглядел до крайности уязвимым, если не понимал элементарных вещей. Когда Эл терял логику, свой безупречный ум, он терял самого себя, и Лайт, так желающий, чтобы тот хоть раз ошибся в своих расчётах, не выносил видеть его таким: почти сломленным, сдавшимся, уничтоженным. Эл должен был оставаться равным соперником для Киры, и пускай видел в его роли самого Лайта даже теперь. Может быть, ещё со времени их знакомства Лайт различал в Эл некое искривлённое отражение самого себя. Так что в такие мгновения, как сейчас, он практически мог видеть в нём и своё поражение: что он всё же окажется Кирой, насколько бы такое ни было логически невозможным. — Рюдзаки, очнись! — Лайт несколько раз ударил его по щеке. Но Эл съёжился только сильнее, бессильно цепляя пальцами пустоту — Лайт непроизвольно протянул ему руку, — а через долю секунды вновь был в совершенном рассудке: — Могут ли боги смерти насылать видения, Лайт? — может быть, он настолько забылся, что допустил оговорку; но, впрочем, Лайт всё ещё держал в уме версию о гениальных актёрских способностях или бесчисленных испытаниях, которым Рюдзаки неустанно его подвергал. — Боги смерти? Прости, но я вряд ли в них верю, — ответил Лайт честно, вздохнув. Разве Рюдзаки мог принять что-то настолько потустороннее, пусть Кира и говорил о них? Хотя, в сущности, разве сама его сверхспособность убивать на расстоянии не выходила за рамки всякой рациональности? — Я видел бесконечную заледеневшую пустыню и… сети из окровавленных цепей, оплетающие её, а ещё шинигами… они будто были совсем рядом — или, может, я сам был одним из них. Это были лишь тени без лиц или голосов… — Жутко, — пожалуй, Лайт в самом деле почувствовал бы то же самое, окажись он в таком сне. — Это жутко, но… Эл, это просто кошмар. Тебе раньше снились кошмары? Каким-то образом прикосновение до сих пор не было разорвано. Лайт чуть возвышался, касаясь неожиданно мягких волос Рюдзаки щекой. — Когда ты называешь меня Эл, мне нестерпимо хочется назвать тебя Кирой, Лайт-кун, — Лайт не стал отмечать, что регулярно тот делает это и так, однако сталь в голосе давала понять, что Эл не приемлет подобного обращения, если назвался иначе. Впрочем, едва ли это вымышленное имя — Рюдзаки — содержало хотя бы букву из его настоящего. И в чём была разница между двумя очевидными масками? — Как бы то ни было, это видение сформировалось вследствие твоих постоянных мыслей о Кире, его сверхъестественной силе, богах смерти, — Лайт правда не хотел бы испытать подобного сам и потому всё ещё продолжал удерживать Рюдзаки рядом с собой, словно бы обнимая. А может, это всё было ложью — и он только представлял, как обнимет Рюдзаки в последний миг, а затем торжествующе улыбнётся, с убивающей нежностью навсегда закрывая его глаза. Может, он и был Кирой, убийцей стольких людей, врагом Эл — и сейчас просто ждал, когда вспомнит об этом. Может, на самом деле всё стремительно приближалось к концу… — Вероятность того, что ты Кира, увеличилась ещё на три процента, Лайт-кун, — Эл будто вторил его страхам. — Признаться, ты реагируешь слишком спокойно — так, словно высокие шансы, что боги смерти реальны, не производят на тебя никакого впечатления и в твоей картине мира они и так уже давно существуют. Знаешь, никакого повода для беспокойства. — Ты ищешь доказательства, подстраивая их под желаемый тобой результат, просто потрясающе, Рюдзаки. Я не впечатлительная девушка, готовая свалиться в обморок от одного вида шинигами или больше того — от одних мыслей о них, но это не значит, что я не испугаюсь, если всё-таки с ними столкнусь. «Или что даже сейчас я нисколько не чувствую страха». В ответ Эл только отстранился — снова закутываясь в оба одеяла, включая принадлежащее Лайту, как будто фантомный холод, проникнувший внутрь его тела, не отступал до сих пор. — Та кровь, которая была на цепях, принадлежала кому-то из нас, — без тени сомнения утвердил он. — Эту партию невозможно окончить без гибели короля или, может быть, даже двух. — Ты опять несёшь какую-то чушь. Но сейчас ты здесь, и наша цепь — видишь, смотри? — совершенно чиста. Лайт едва подавил в себе странный порыв уточнить: «в этот момент», «ещё пока», потому что предчувствие Эл в той же мере охватило его самого. Что, если, вернув свои воспоминания и силу, он и правда окажется в этой пустыне изо льда и цепей, а шинигами станет орудием его убийства? Что, если та кровь в самом деле окажется кровью Эл, что, если Лайт принесёт его в жертву для исполнения своей отвратительной, бесчеловечной мечты? Если прощаться с ним будет немного жаль, но неизбежно? Лайт, кое-как отогнав свои неодолимо растущие опасения и догадки и кое-как заперев их внутри, наблюдал за Эл сквозь полудрёму, пока тот не провалился в своё бессознательное вновь, и только тогда и сам погрузился в сон, повернувшись к нему лицом. На грани иллюзии и восприятия в него ткнулось что-то живое и тёплое — Лайт протянул ладонь и на ощупь коснулся. Однако он чувствовал это тепло лишь секунду, а затем оно ускользнуло сквозь пальцы прозрачным песком. Смертельный холод проник в каждую клетку его тела, добрался до сердца — и Лайт больше не мог шевельнуться; перед глазами чернела застывшая кровь, всюду расползались бесформенные тени, где-то вверху слышались взмахи огромных крыльев, совсем не похожих на птичьи, и всё это виделось неотвратимым, как будто уже наступило, как будто иного исхода никогда не могло существовать. Не было никакого пути назад, никакого второго шанса, не было жизни, дыхания, сердцебиения, ничего — только холод и цепь, приковавшая его к пустоте, обратившая пустотой. Туман немного рассеялся. В пустоте кто-то держал его так, что Лайт просто не мог вырваться из этой хватки, или, может быть, что-то хотело его защитить, он не знал; он пришёл в себя, лишь когда за окном загорался рассвет. Лайт цеплялся за что-то… кого-то… не мог отпустить, отстраниться, потому что иначе бы вновь провалился в небытие. Мог ли он никогда не вернуться? Могли ли сотни призраков его жертв — если Кирой был он — навсегда его там запереть? Сердце громко стучало в висках, и свободно дышать почти не удавалось. — Это просто кошмар, Лайт-кун, — прозвучало над ухом насмешливо, и хотя голос не слышался отстранённым и резким — но и тепла в нём также было не отыскать. — Может быть, бесчеловечные действия Киры не проходят бесследно для психики, как бы идеально ты ни контролировал свои эмоции. Чтобы сосредоточиться на значении сказанных слов, потребовалось с полминуты, и Лайт практически возненавидел этот ясный, внимательный взгляд, прицельно направленный точно бы внутрь его черепа. — Иди к чёрту, Рюдзаки, — Лайт больше всего хотел ударить, столкнуть его, но не имел на это сил. Почему-то нехотя исчезнувший сон до сих пор отзывался внутри неясной тревогой, как будто мог оказаться каким-то знаком. — Ты знаешь, что я не Кира. Эти его слова необъяснимо ощущались горечью на языке, будто были не чем иным, как очевидной ложью, но Лайт не мог сказать ничего другого. Лайт неосознанно вжался в чужое плечо, избавляясь от фантомного льда, нескончаемо проползающего под кожу. Лайт глубоко и ровно дышал, не желая воспринимать навязчивую мысль о том, что видел реальное вневременное пространство, в котором когда-то окажется совсем один, а не плод причудливо спутанных образов. Но, может быть, в этой и в самом деле смертельной игре они оба больше не могли видеть никаких других снов…