История одного мечтателя

Ну, что ж поделаешь?

Человек смертен, и, как справедливо

сказано было, внезапно смертен.

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

***

      Улицы города N. покрыла лёгкая изморозь, свойственная февральским холодам: дуги фонарных столбов покрылись белёсым налётом, стёкла лавочных витрин — причудливыми морозными завитками, лужи — тонкой ледяной коркой, похрустывающей под ногами. Солнце только начинало опускать свои яркие лучи на крыши возвышающихся домов, как они уже ослепляющими зайчиками стучали в окна, изводя всё ещё спящих горожан. Однако где-то по закоулкам уже начинала просыпаться и шуршать жизнь: кто-то только открывал свою кондитерскую, а где-то уже начинали дымить печи со свежо замешанными хлебами; утренние пташки вовсе не птицы, а лишь бегущие по своим местам чиновники и работники коллегий. Только в остановившейся на L. переулке кибитке дремал извозчик, так как прошедший день и ночь развозил всех спешащих и совсем немного опаздывающих, достав из воротника нос картошкой, пока уставшие лошади нервно дёргали холодный воздух ноздрями. Неизвестно сколько он так провел в полудрёмном забытье, пока его не потревожил голос, вероятнее всего принадлежавший женщине. Но взъерошенного извозчика это крайне мало интересовало, лишь только названный адрес пункта «Б» зацепил его мысли. Не желая отпускать совсем недавно пришедший к нему сон, мужчина вытащил насупившуюся физиономию из ворота шубы и резким движением кисти звонко хлестнул по бокам гнедую кобылу, стоящую в упряжи, и кибитка тронулась, поскрипывая колесами. Лица возчика ещё не коснулась мужицкая щетина, лишь местами проступающие редкие волоски начисто сбривались. Соболиные брови обрамляли синеву грозового неба глаз, а губу широкие и сочные были обветрены и потресканы от щипучих морозов. Мощное тело же укутывалось в овчинный тулуп, местами потёртый и даже порванный, но сохраняющий жизненно важное тепло в такое нерадушное время года. Так по извилистому и запутанному пути экипаж подъехал к K. проспекту. Из открывшейся двери вышел пассажир и протянул белёсую и тонкую кисть, вкладывая пару серебряных монет извозчику таким аккуратным и почти невесомым движением. И только почувствовав теплый металл, нагретый чужими пальцами, на околевших ладонях, молодой мужчина оглянулся на удаляющийся объект, быстро выцокивающий маленькими шажками. Это действительно была женщина, но правильнее даже сказать девушка. Её как будто тонко выточенный силуэт обрамляла шерстяная накидка, из-под которой виднелось плотное дымное платье в клетку. На голове красовалась шляпка, которая очевидно служила только в качестве модного женского аксессуара нежели зимний головной убор. Будто почувствовав на себе чухой взгляд, молоденькая дама обернулась. Лицо её не отличалось ни красотой, ни безобразностью, его можно было описать достаточно просто — обычное: бледная кожа с легкой россыпью веснушек на вздёрнутом носике, нижняя припухшая ярко-розовая губка и тонкие реденькие полоски бровей. Каштановая прядка, выбившаяся из аккуратно собранной кучки волос, падала девушке на правый глаз... Глаза — вот что было особой чертой, делавшей её более живой, отличавшей от бездушной фарфоровой куклы. Само её лицо не выражало никаких эмоций, но в поблескивающих горящим янтарём глазах сверкало живое пламя души. Девушка отвернулась так же быстро, как и показала свой лик извозчику. Но одного взгляда, ничего не говорящего и не значащего, было достаточно, чтобы зародить светоч неизвестного ранее чувства. Ничем не запоминающаяся девушка поселила надежду... надежду на ещё одну встречу, такую же случайную и ни к чему не ведущую, но уже настолько желанную. Совсем скоро молодая дама скрылась в одном из зданий, оставляя своего наблюдателя в одиночестве. Через несколько мгновений мужчина вновь хлестнул лошадей и экипаж покатил прочь с проспекта.

***

      Всё также на улицах города N. свирепствуют холодные порывы уже подходящего к концу февраля. Спустя недолгие для извозчика пару недель, что проходят за милями в постоянном движении экипажа, он, в который раз, вновь оказывается на переулке L.. За многие годы и столь не значительные недели проспект не как не успел измениться, он остаётся всё той же ничем не примечательной частью городка: всё такие же доходные дома, всё те же мимо проезжающие брички и повозки, те же не меняющиеся лица дворников и мальчишек-газетчиков и всё вновь появляющиеся и садящиеся пассажиры экипажа. И всё также выдернутый из сна возчик заостряет внимание только на самом месте назначения, пункта «Б». Как и всегда недолгий путь по уже заученным улицам, и как всегда теплые монеты, согревающие руки... И эти белоснежные элегантные кисти, встреченные один раз и выточенные в памяти навсегда. Взгляд медленно бежит от серебряного кольца на тонкой фаланге до рукава всё того же дымного платья, к нижней припухшей ярко-розовой губке и вздёрнутому носику с россыпью веснушек. К этим глазам цвета раскалённых углей, таких же, что прожигают сейчас дыры в груди ярким пламенем, когда встречаешь чужие огненные очи, обдающие леденящим взором, запускающие мурашки по коже. Один... два... три — секунды считаешь, ещё не расставшись уже о новой встрече мечтаешь. — Ирэн! Что же вы так долго? Неужто решили заставить ждать довольно уважаемого человека в городе? — произносит мужчина во фраке, подойдя к молодой даме, тем самым переводя всё её внимание на себя. Высок и хорош собой: курчавые бакенбарды, обрамляющие высокие скулы, переходили выше в пышную и такую же курчавую копну русых волос. Нос с горбинкой и волевой подбородок превращали его лицо в отточенный греческий бюст. Именно про таких женщины говорят — принцы, но только этот был без белого коня. — Полагаю, что вы довольно большого мнения о себе, господин Барш. И спешу вас уверить в вашей неправоте, так как мои карманные часы говорят, — в этот момент барышня демонстративно достаёт из кармашка с внутренней стороны шерстяной накидка маленький заводной циферблат, — что я прибыла к назначенному времени, как и полагается интеллигентной пунктуальной особе. — Сколько же слишком умных и дерзких слов вылетает из ваших прекрасных губ, — со смешком заключает молодой человек во фраке, хищнически смотря на пухлую нижнюю губку. Не дав даме воспротивиться сказанному, кавалер хватает её под руку и поспешно удаляется. И всё также она покидает своего воздыхателя, оставляя только призрачный шлейф ненавязчивой свежести ландышей и надежду на новую встречу. Голова наполнена стольким количеством навязчивых мыслей: они кричат, заглушая другие, не давая здраво мыслить. Одни, бушуя, выли: «Спаси её, выдерни из цепких тисков кровопийца! Не ври, что не видел его пожирающего взгляда! Признайся ей, признайся себе, что неравнодушен!», другие же шёпотом умеряли пыл: «Послушай себя! Кто ты, а кто он?! Дёрнешься, и твою голову будут обклёвывать голодные вороны. Смирись... и будь покорен!». «Я буду ждать вас, Ирэн» — проносится последняя мысль.

***

      И вновь мысли о прекрасной и чарующей Ирэн дурманят голову; но почему же именно она? На свете ведь ещё столько прекрасных и более доступных для обычного мечтателя женщин, но почему-то ни у одной из них не имелось таких глаз — пылающих холодным огнём, сжигающим тебя изнутри. И вновь те же мысли приводят на L. Переулок, и снова должен быть стук дверцы экипажа, тёплые монеты на ладонях и вновь пустота ожидания... Никто не появился, лишь только на выезде из крайнего двора растянулось скопище: те, кто подальше — покуривали, молча, трубки, некоторые, в особенности женщины, — утирали платками глаза и носы. Подъехал катафалк — кого-то хоронили. Толпа понемногу зашевелилась, разойдясь по краям выездной арки. Все слегка закопошились, начали шептаться в разговорах, а после показались четверо и выкрашенный в белый гроб на их плечах. Небольшой саркофаг изнутри был заполнен воздушной газовой тканью, у изголовья траурно вяли белые розы: нежные лепестки маленьких бутонов начинали желтеть и смотрелись словно мятая бумага. Когда гробик уже собрались спускать для погрузки на катафалк к глубине двора раздался оглушительный вопль, не напоминающий человеческий. Вслед за всеми, спотыкаясь, бежала женщина в чёрном непреклонного возраста, но измученное горем лицо заставляло её казаться старше: худое с впалыми щеками оно было блёкло серым, под глазами, выцветшими от слёз, залегали тёмные круги, выходящие в контраст с цветом всего лица, сухие и тонкие губы подрагивали. Она бросилась под ноги одному из тех, кто держали гроб, хватаясь за полы его серого пальто и крича уже давно сорванным голосом: «Куда же вы её уносите?! Ну, подождите вы ещё немного, дайте же попрощаться, как следует!». — Эх, старая, куда кидаешься? — Злостно и коротко, прогремев грозным голосом, выплюнул грузный мужчина, под ноги которому кинулась женщина. — Хочешь, чтобы гроб выронили? Иди не мешайся, времени достаточно дано было попрощаться, сколько же можно? — Ну дайте хоть в последний раз взглянуть, куда же вы всё её уносите? — Она стояла на коленях, всё ещё держа подол чужого пальто сухими маленькими руками. Всё четверо, что несли белый ящик, переглянулись; на лице каждого, хоть и вскользь, проскользнуло душащее сочувствие и всеобщая скорбь. Всё тем же грозный голос было сказано: «Опускаем!». Приопустившееся ниже тело, остаётся на четырёх парах ладоней, держащих гроб под низ. — Только быстро, — в этот раз уже тихо шептал голос. Женщина почти ползком приблизилась к гробу, наклонилась ближе к лицу девушки, заправила прядь выпавших волос ей за ухо, что-то шепча; взявшись за бледные холодные щеки, поцеловала в лоб. Женщина зашлась в новом скорбном вопле, и в последний раз взглянув на покоящееся тело, обмякла, повалившись на грудь покойницы. Две женщины из толпы, охая, подхватили страдалицу под руки и увели её в сторону, после чего гроб уложили на катафалк. Теперь уже, когда всё разошлись дальше, лицо покойное и хладное было отчётливо видно: бледно-синюшная кожа с легкой россыпью тусклых веснушек на вздёрнутом носике, нижняя припухшая бледно-розовая губка и тонкие реденькие полоски бровей... и уже никогда не откроющиеся глаза. В гробу лежала Ирен. Лицо извозчика перекосила гримаса ужаса. Внутри будто по всём органам пошла ледяная корка, а ведь уже было начало апреля, и понемногу начинало пригревать. Это не могла быть она, это всего лишь злая шутка воспалённого воображения; но нет, увы это злая шутка беспощадного рока. Катафалк медленно покатил по дороге, вслед за ним, дребезжа по кладке и таща за собой траурную пелену, следовала и кибитка. Она умерла молодой и всё ещё красивой, её подкосила обычная простуда, способной на любовь, но вместе с ней истлело новое и незнакомое ещё чувство, распадающееся леденящим пеплом по легким. …она была ещё способной на любовь, а ему уже некого было любить...