бессонница

      глубоко за полночь, за стеклом старого советского окна, деревянного и местами продуваемого ветром, едва заметные панельные здания, темные и, по виду, пустующие, ведь лишь в паре квартир горел тусклый свет; в этом городе они десятками, а может и тысячами тесно настроенны вплотную друг к другу. пепел тлеющей сигареты падает на застиранные джинсы, и блондин переводит взгляд ниже: небольшая детская площадка круглый год пустовала, ее поржавевшие железные качели часто скрипели по ночам от ветра, что было хорошо слышно в их с кожиховым небольшой съемной квартире на первом этаже, но влад спал крепко, а голубин даже в бессоннице был счастлив, рассматривая милое безмятежное лицо напротив, заправляя крашеные пряди младшего за ухо и трепетно целуя в щеку.       к концу октября двор возле многоэтажки покрывался слоем пожелтевших листьев, на улице холод, слякоть, бесконечные дожди и непроглядная серость, но рядом с владом блондин не чувствовал себя так плохо, и младший, будто последний летний лучик солнца, всегда спасал голубина, вытаскивал с самого дна, просто находясь рядом, заваривая две чашки чая по утрам с одним пакетиком на двоих, читая наизусть стихи по просьбе голубина, пока тот восторженно слушал. прижимаясь ночью поближе, утякаясь в грудь и желая спокойной ночи, и глеб прекрасно знал, что кожихов сам нуждается в помощи, даже больше, чем он сам, а потому всегда сцеловывал слезы с его щек, крепко обнимал, обещая, что все будет хорошо, осторожно обрабатывал свежие глубокие порезы, целуя каждый сантиметр израненной кожи, и никогда не упрекал, вновь наблюдая на лице младшего измученную неискреннюю улыбку.       порой голубин думал, что если бы не кожихов, его бы давно не было в живых, он бы сторчался, повесился, совсем не рад бы был встречать рассветы в одиночестве, когда со спины не обнимают нежно, не шепчут на ухо строки из своих песен, сочиненных лишь для голубина, беспорядочные четверостишья старых стихотворений и короткие, но такие искренние признания в любви. и сейчас блондин сидел на балконе в одной лишь футболке в минусовую температуру, ведь он никогда не болел, в отличие от влада, что по нескольку раз за зиму переносил простуду, и голубин все деньги, не жалея, тратил на лекарства и небольшие сладости, купленные в круглосуточном возле дома.       даже не включая тусклый свет от лампочки, что была вместо люстры, блондин видел знакомые, родные очертания бледного кожихова, что вскакивал с постели и, в одних шортах, подбегал к замерзшему глебу, обнимая, чмокая в губы и хрипло произнося: "я скучал". блондину хотелось проводить все время с младшим, ни на секунду не расставаясь, но каждое утро приходилось довольствоваться лишь поцелуем в щеку спящего влада и оставленной на столе запиской, наспех начирканной на обрывке бумаги. он всегда был рад, когда удавалось выйти в ночную смену, ведь весь день проводил с младшим, не спал сутки на пролет, но даже не думал об этом, ведь прогулка с радостным, словно ребенок, кожиховым под первым снегом была куда дороже.       вся память его старенького, едва работяющего телефона была заполнена случайными кадрами с владом, которые он часто пересматривал на работе. раньше он едва выдерживал одинаково тянущиеся дни, когда все серое вокруг смешивается между собой, и не понимаешь, просыпаясь, какое число и зачем ты сегодня открыл глаза, но теперь жизнь была чуть ярче, чуть красочней и приятней, ведь дома всегда ждал любящий и любимый младший.       владу нравилось играть на гитаре и читать голубину вслух, помогая заснуть после длинного рабочего дня, а голубину нравился влад. глеб любил его мягкие волосы, которые младший постоянно просил помочь покрасить, любил глаза, доверчивые и печальные, любил татуировки по всему телу, любил ледяные ладони, что вечно пытался согреть своими, не более теплыми, любил его привычки, шепот во сне, легкие поцелуи и разговоры ни о чем, рассказы о далеких звездах и прогулки за руку, любил отдавать ему свою куртку, чтоб не замерз, и особенно любил слышать биение сердца в унисон, когда обнимал младшего ночью.       сигарета почти дотлела между пальцев и попала в серую пластмассовую пепельницу, к десяткам таких же, пока голубин сидел в мертвой тишине. теперь никто не сопел в комнате на кровати, порой произнося его имя во сне, никто не обнимал, не целовал, не находился рядом. лишь черно-белая кошка, которую кожихов подобрал еще котенком, мяукала среди разбросанных в углу почти пустой комнаты вещей младшего. видимо, тоже тосковала по хозяину.