Твоя чертова вина

– Я собираюсь признаться тебе кое в чем, задрот, поэтому слушай внимательно, хорошо?       Кацуки замолкает, но отнюдь не потому что ждет ответа, а потому что не знает, с чего начать. Свежий ветерок ерошит его волосы, откуда-то издалека доносится сладковатый запах цветов, такой странный и непривычный для этой осенней поры.       Кацуки кутается в длинное пальто, чувствуя привычное покалывание в груди.       Ему кажется, что он совершенно один во всем этом огромном мире.       Это чувство в последнее время кажется странно знакомым – и приятным, и удушающим одновременно. В последнее время даже компания друзей становится утомительной, хотя и одиночество очень быстро от комфортного убежища от людей и переживаний быстро превращается в тоскливое и мучительное испытание, заставляющее его бороться с собственным разумом. – Помнишь, около недели назад у меня стало першить в горле? Я еще говорил об этом, когда приходил в последний раз. Тогда еще отмахнулся от всего – подумаешь, простуда. С кем не бывает, верно? Ерунда, учитывая, с чем нам приходится иметь дело. Особенно в последнее время, после того как… ну, ты сам понимаешь. Работы прибавилось с тех пор, как ты выкинул этот свой идиотский финт.       Он фыркает, чувствуя, как невольно сжимается его горло. Желание прокашляться усиливается, что-то неприятно царапает горло изнутри, но он сдерживается. – Я в порядке, в порядке, – говорит он спустя мгновение, в основном самому себе, даже если понимает, что это скорее самообман. – В общем, в конце концов симптомы никуда не ушли, и на самом деле стало всё только хуже, потому что спустя пару дней после этого я выкашлял свой первый лепесток.       Он смеется, потому что даже на свой собственный слух это звучит глупо. Кашлять цветами – ну что за чушь, право слово? Вот только нежно-зеленый лепесток на его руках тогда был совершенно реальным, а Кацуки не был тем, кто отмахивался от очевидных симптомов. В отличии от задрота, он знал, что должен следить за своим здоровьем и благополучием.       По сути ему даже не нужно было идти в больницу, чтобы убедиться в том, что он и так знал: ханахаки была полумифической болезнью, в которую большинство людей предпочитало не верить, но у Кацуки были вполне себе убедительные доказательства её реальности. Так что он и глазом не моргнул, когда добрый доктор с усталыми, как у Айзавы, глазами сообщил ему диагноз. Не стали для него новостью и варианты, которые ему предложили. А именно три стандартных: признаться объекту симпатии, чтобы он ответил взаимностью, провести операцию, которая избавит его от цветов в легких, а вместе с ней и со всеми воспоминаниями о его любви, или просто позволить болезни сделать своё дело. Кацуки сухо поблагодарил мужчину, поднялся, вышел из кабинета и направился к выходу из отделения.       У него было много дел, которые он должен был закончить в ближайшее время. – Знаю, задрот, ты, конечно, не одобришь того, что я собираюсь сделать. Если бы мог, ты наверное вцепился в меня, бил кулаками и орал бы в лицо о том, какой я идиот, и что я не имею право вот так сдаваться. Я знаю. Знаю еще, что ты никогда не мог по-настоящему поверить в то, что я могу любить тебя также сильно, как и ты меня. Кто знает, может быть ты даже не верил в то, что я способен на это чувство. Потому что знаешь… – яд прорезается в его словах внезапно, и Кацуки вдруг срывается на крик, – если бы ты имел хотя бы малейшее представление о том, что ты на самом деле для меня значишь, ты бы, блять, никогда не позволил себе просто так взять и бросить меня здесь одного!       Его окрик звучит особенно громко в этой почтительной, священной тишине, которая обычно окутывает кладбище, и с ближайшего дерева срывается и взлетает в небо небольшая стайка птиц.       Кацуки не выдерживает и садится на корточки перед свежей могилой, закрывая лицо руками, и позволяет себе ненадолго сломаться. Смотреть на знакомое имя, высеченное на надгробии, дальше невыносимо, а букеты свежих цветов, лежащие возле него, кажутся в его положении особенно издевательскими.       Его плечи слегка трясутся, глаза, ресницы, щеки и ладони быстро становятся мокрыми от набегающих слез. Кацуки никогда в жизни не плакал так много, как в последний месяц. Это всегда было вроде как личной фишкой задрота, но после его смерти Кацуки забрал её себе – её, как и многое другое, что от него осталось. Его позицию в рангах героев, роль утешителя и защитника среди группы их общих друзей и близких, которые явно чувствовали себя растерянными и сбитыми с ног потерей, кучу всевозможных вещей из его крошечной, захламленной квартиры – коллекцию фигурок, его многочисленные блокноты и личные бумаги. Бумаги, среди которых были целые связки неотправленных, будь они неладны, писем с его, Кацуки, именем, в которых задрот признавался ему в том, что он и мечтать не мог услышать в жизни.       Изуку никогда ни словом, ни действием не давал ему и намека на то, что Кацуки может быть для него чем-то большим, чем другом, но в этих посланиях он не стеснялся в словах, изливая все эти сдерживаемые чувства такими неудержимыми мощными потоками, что Кацуки буквально захлебывался в них, пока читал.       Ему хотелось выть и кричать от несправедливости всего этого, потому что Изуку не имел права оставлять всё это таким образом. Эти слова он обязан был сказать ему лично: еще тогда, при жизни! По крайней мере в этом случае Кацуки имел бы возможность рассказать ему, что его чувства совсем не безответны, как думал задрот всё это время, и кто знает, может быть это знание в кои-то веки заставило бы этого безрассудного идиота позаботиться о себе в достаточно мере, чтобы не сдохнуть самым дурацким образом во время очередной миссии!       Но разумеется, жизнь была редкостной сукой, которая не могла позволить ему просто потерять любимого человека, с которым он так и не получил возможности объясниться, поэтому она просто обязана была бросить ему это в лицо, наделив болезнью, которая буквально требовала от него этого признания! Какая черт побери ирония, верно?       И самое смешное, будь у задрота возможность поговорить с ним сейчас, он бы наверняка пытался убедить Кацуки, что это к лучшему.       Он мрачно усмехается. – Ты бы сказал, что я должен согласиться на операцию, потому что это "помогло бы мне избавиться от боли", – произнес он, стараясь имитировать голос Изуку. – Что это подарок от судьбы, в которую, к слову, не верили ни я, ни ты.       Кацуки наконец-то убирает руки от лица, грубо растирая ребром ладони мокрые глаза, и с вызовом смотрит на серый могильный камень. – И знаешь что? Плевать мне на то, чего бы ты хотел! В любом случае, даже будь оно так, это твоя гребанная вина, раз тебя нет рядом, чтобы сказать всё это лично, ясно? Черт возьми, всего бы этого вообще не случилось, если бы ты, блять, просто был здесь, слышишь?! Потому что я ни хрена не соглашаюсь на операцию. Я не собираюсь отказываться от воспоминаний, потому что благодаря твоей эгоистичной заднице это единственное место, где ты продолжаешь оставаться для меня живым, ублюдок!       Он быстро выпрямляется, сжимая кулаки, изо всех сил стараясь, чтобы на вспотевших ладонях не начали хлопать взрывы: вокруг должно быть немного народа в это время, но Кацуки всё равно не хочет привлекать к себе лишнее внимание, которое отвлечет его от "разговора" с Изуку. – Потому что это чертовски жестоко, заставлять меня хоронить тебя один раз в реальности, только затем, чтобы вынудить делать то же самое в собственной башке, – говорит он уже немного спокойнее. – Неужели… неужели я не имею право сохранить даже то немногое, что от тебя осталось хотя бы в моей же собственной голове?       Он замолкает, потому что не знает, что еще добавить, и разумеется, ответ так никогда не приходит. – Так что, в конце концов, получается, что я пришел предупредить тебя, чтобы ты был готов к моему приходу раньше, чем мог когда-либо ожидать, задрот. Ты не думай, я еще собираюсь побороться с этой дрянью столько, сколько смогу, но мы оба знаем, что это не продлится долго, и это твоя чертова вина. Где бы ты там ни был, собираюсь найти тебя и надрать тебе задницу за это, а потом признаться во всем том, что так и не успел сказать в этой жизни. До скорой встречи, Изуку.       Кацуки криво усмехается, доставая из кармана пальто помятый зеленый цветок, чтобы бросить его к остальной куче, прежде чем отвернуться и пойти прочь.       Гравий слегка скрипит под его ногами, и мощный, сотрясающий все тело приступ кашля настигает его задолго до того, как Бакуго добирается до выхода из кладбища. Кацуки только дико ухмыляется, сплевывая на землю покрытые багровыми каплями бутоны и вытирая остатки крови с губ, прежде чем продолжить путь дальше.