salvation

      В ночи тёмный, светящийся синим силуэт нападает на вампиров.       Всех, в ком есть проклятие, будь оно активно или бездействующе, — синее сияние накрывает их, и в муках их души рассыпаются на составные части. Лишь пепел остаётся наутро.       Страшную сказку о Вампире Голубой Луны рассказывают теперь куда чаще — есть на то причины. Люди управляют этим монстром, направляя, приказывая убивать. Держат на цепи, в темноте, далеко ото всех — выпускают лишь только тогда, когда им самим того надо.       Вампиры его боятся — ненавидят, уничтожить хотят. Вампиры от него прячутся, пытаясь спастись, вот только даже в Альтасе нет от него укрытия.       И только Ной Архивист не может испытывать ненависти. Только Ной Архивист знает о нём самую печальную, самую тёмную правду.       Знает, кто кроется под личиной этого карателя, палача, беспощадного и неразброчивого убийцы.       Когда-то, когда глаза того не светились, подобно астермитовым лампам, синим пламенем, а переливались светлым сиянием сапфиров, возлюбленным Ноя был этот глупый человек, что так стремился спасти всех, кого только мог. Лишь одно исключение, впрочем, стало фатальным — он, Ванитас, не смог спасти самого себя. Ной тоже не смог — ни спасти, ни убить, хотя в этом случае одно было бы равнозначно другому.       Никогда не забыл бы Ной тот день, когда Ванитас перестал быть собой. Воспоминания остались на душе незаживающей раной, которую чувство вины за неисполненное обещание то и дело вновь и вновь своим клинком пронзает.       — Убей меня, Ной, — просил Ванитас, — если и вправду любишь, как заявлял, то убей меня.       Мольба искрилась в уже начавших неестественно светиться сапфировых глазах; каждое мгновение искажался он всё больше, разрушался, терял свою истинную сущность. А Ной смотрел на него недоумевающе, в смятении, и не мог никак заставить себя сдвинуться с места. Кинжал, который сам Ванитас протянул ему буквально минуту назад, сверкнув серебристой сталью, выпал из рук. Отчаянно, исступлённо, почти в безумии потянулся Ной к Ванитасу — прижал к себе, сжал в своих объятиях, шептал непрестанно на ухо:       — Я люблю тебя… По-настоящему, сильно, чертовски сильно… Пожалуйста, верь в это… Пожалуйста, прости… Прости, что я так жалок, так слаб перед своими чувствами, но… Но я правда не могу… Не могу пересилить своё сердце, чтобы убить тебя…       Слёзы текли из глаз сами собою, сливаясь с хлынувшим с небес дождём; Ной не осознавал происходящего, будто бы разум резко отключился, дал сбой. Перед глазами проносились картины из собственной памяти — лишь Ванитас, впрочем, выделялся на каждой из них. Ванитас, дерзкий, самоуверенный, решительный… Беспардонный, насмешливый, резкий… Свободолюбивый, боящийся до дрожи, хоть сам бы в том не признался, привязанностей… Отчаявшийся, потерянный, одинокий, но вечно так успешно об обратном заявлявший… Восхитительный, глупый, прекрасный, нелепый… Его любимый человек.       Но стоило опустить взгляд — тот, кого увидел Ной в своих объятияx, уже не был прежним Ванитасом. Эта иссиня-чёрная фигура скорее оболочкой лишь его являлась — огни глаз светились пугающе-бесстрастно, конечности повисли безвольно, точно у марионетки, оставшейся без своего кукловода. Он и взглянул-то на Ноя в ответ лишь на его движение — никакого узнавания в пустом взоре, только безэмоциональный контроль того, что происходит вокруг. Тело его будто перестало занимать всякое пространство — в попытке коснуться его, притянуть ближе к себе Ной будто бы хватался за пустоту же. Из этой самой пустоты в его руку упала вдруг серёжка в виде песочных часов — по-прежнему синей и блестящей оставалась кровь Вампира Голубой Луны внутри неё.       — Ванитас… — С новой силой из глаз Ноя хлынули слёзы; рука сама собою потянулась к кинжалу, валявшемуся неподалёку. Сам не понимая, зачем он это делает, Ной с силой вдавил лезвие его в собственное запястье, будто желая испытать больше боли, наказывая себя за своё идиотское предательство. Он не смог. Не сдержал обещания. Будто бы в подтверждение гремел в небе гром; дождевая вода соединялась теперь с кровью, стекающей по пальцам; потом и молния сверкнула — будто расчертила на «до» и «после» всю жизнь. Существо перед Ноем так и не сдвинулось с места. А Ной сидел, глядя по-прежнему в его пустые глаза и чувствуя, что внутри него остаётся такая же в точности пустота.       А потом пришли люди. Кажется, ближе к рассвету, хотя Ной не мог знать наверняка, не понимая, сколько просидел так, погрязнув — утопившись — в своих мыслях, в своём отчаянии.       — Пойдём со мной, глупый вампир. — Практически насильно кто-то оттащил его подальше, в сторону; будто бы очнувшись спустя мгновение, Ной поднял на того глаза — с удивлением обнаружил перед собою Астольфо.       — Давай, уходи, а не то они прикончат тебя и скажут, что ты был про́клятым, — чуть раздражённо почти приказал тот.       — Но… Зачем тебе помогать мне? — только и мог выдавить из себя Ной.       — Этот придурок Роланд слишком любил вас двоих, чтобы всё закончилось… Так, — ответил Астольфо; несмотря на темноту, Ной готов был поклясться, что в глазах того, как бы он ни пытался скрыть, стояли непрошеные слёзы.       Роланд… Роланд так глупо подставился из-за них же тогда, ещё не столь давно. За это Ной тоже не мог бы не винить себя.       Как не мог не воспользоваться этим шансом.       — С-спасибо… — бросил смятённо, направляясь куда глаза глядят, бредя медленно и опустошённо по парижским улицам.       Именно с того дня утратил он всякий покой. Первый слух о призраке, что истребляет вампиров, появился буквально через пару дней — Ною не нужно было даже узнавать что-то ещё, чтобы догадаться, откуда тот взялся.       Люди пользовались им — тем, что осталось от им же подобного. Пользовались так нагло, так жестоко. Заставили делать то, чего при жизни он никогда делать не стал бы, — убивать, а не спасать, проклинать, а не избавлять от проклятия.       И теперь одна лишь цель есть у Ноя — освободить его.       Сделать то, чего не смог сделать раньше. Уничтожить призрак Ванитаса. Хотя бы на этот раз спасти убить его.       Поэтому Ной и пробирается в очередной раз в катакомбы под церковью. Вспоминая, как ходил по этим коридорам вместе с Ванитасом, как познакомился с Роландом, — едва сдерживает слёзы, осознавая, что навсегда, безвозвратно ушли для него те счастливо-далёкие времена. Только он и остался. Потерянный, одинокий вампир, который даже обещания своего исполнить не смог.       В этом месте ему теперь уж точно не рады — это Ной осознаёт прекрасно. Здесь в принципе вампиров не жалуют, что логично. Особенно — учитывая, что именно хочет здесь сделать он.       — И дался тебе этот человек… — Астольфо недовольно закатывает глаза, сопровождая его. Ему это тоже совершенно точно не выгодно и не нужно, и всем видом пытается он показать, что совсем не в восторге от этой идеи, но Ною всё-таки помогает. В воспоминаниях того мелькают совсем другие картины: этот же человеческий ребёнок нападает на него со своим копьём, которое зовёт Луизеттой, сражается долго и упорно, на полном серьёзе; хочет убить, уничтожить; отсекает кисть его левой руки — ударом, который мог бы быть смертельным, не увернись Ной за мгновение… А сейчас он же проводит его туда, где находится Ванитас. Как бы ни пытался то отрицать — вполне себе добровольно, без всякого со стороны Ноя принуждения.       — Я должен выполнить своё обещание, — настаивает Ной. — Ванитас не хотел бы стать тем, чем является сейчас, я знаю, я уверен. А я обещал избежать такого исхода.       Астольфо только вздыхает чуть раздражённо — и сам понимает это ведь. Иначе и не согласился бы никогда на такое: пойти против церкви, нарушить собственные клятвы.       — Не подумай, что ты симпатичен мне или что такое, — говорит Ною, — но, опять же, Роланд, думаю, хотел бы, чтобы кто-то помог тебе здесь.       Дальше они идут уже в тишине — доходят до ограждённого решёткой и стеклом углубления в стене, за которым мелькает на мгновение знакомый неестественный свет синих глаз.       — Астольфо, паладин Граната. — Прикладывает к стене ладонь, другой сжав висящий на шее крест.       Тут же решётка поднимается с тихим скрежетом вместе со стеклом за ней.       — У тебя не так много времени, — предупреждает Астольфо. — Сегодня была моя очередь выпускать его, так что через несколько минут, если я не появлюсь снаружи с ним, охрана прибежит сюда. Кстати… — подходит ближе. — Ударь меня, чтобы я смог изобразить из себя жертву, ладно?       Ной не заставляет его ждать — замахивается и бьёт под дых что есть силы, вырубая, после чего кладёт наземь осторожно — надеется, что не перестарался.       Затем — приближается резко к состоящему из чего-то тёмного, на ожившую тень похожего силуэту. Неоново-синие глаза смотрят на него неотрывно — на сей раз, как ни странно, чудится Ною, что видит он в них какое-то понимание.       Клинок из переписанного астермита, пропитанный кровью Голубой Луны из серёжки, пылает таким же синим огнём в его руке. Обычный металл не смог бы задеть это существо — лишь искажением формулы вроде него самого действовать остаётся. Ной надеется, что правильно разгадал намёк Ванитаса, использовав таким образом последнее, что оставил тот ему.       Завидев, судя по всему, в лице Ноя угрозу, существо бросается на него — резко, стремительно. Имя ему не исказить — Ной, как Архивист, по природе своей не подвержен проклятию, исходящему от Книги. Только и способно оно охватить всё вокруг чёрным туманом, запутывая Ноя, дезориентируя и выталкивая медленно в сторону выхода. Голубой вспышкой проходится что-то по его телу — рассекает одежду и плоть, оставляя кровоточащую рану поперёк торса. Ной не видит, чем именно его задели, — существо будто бы преобразует ту тёмную материю, из которой состоит, в это нечто, свету Голубой луны подобное.       — Послушай, — поймав взор светящихся глаз, произносит Ной будто в попытке достучаться до настоящего Ванитаса за этим тёмным обличьем, — я всего лишь хочу помочь тебе. Освободить тебя. Поверь мне! Разве ты сам не хочешь того же? Разве нравится тебе быть тем, кем ты сейчас являешься?!       И снова — это секундное узнавание, понимание во взоре, вновь сменяющееся пустотой. Существо придвигается ближе к Ною — лишь для того, чтобы ещё одной молниеносно-голубой искрой прожечь его тело. Тот старается не обращать внимания.       «Времени наверняка почти не осталось, — думает. — Я должен как можно скорее…»       — Я обещал тебе, — заявляет вслух же с решимостью,— и я исполню своё обещание!       Резко подавшись вперёд, взмахивает наугад в воздухе астермитовым клинком. Ещё раз, и ещё — судя по тому, как рассеиваться начинает чёрный туман, у него всё-таки получается.       Светло-синий свет сменяет вдруг тут же тот самый туман — Ной оглядывается чуть недоуменно, пытаясь понять, что вообще происходит. В искорках синих огоньков замечает знакомый до боли силуэт — приближается к нему, успев как раз вовремя для того, чтобы подхватить прежде, чем тот упал бы на пол.       Опускает взгляд — видит Ванитаса, своего Ванитаса, что истекает теперь кровью у него на руках. Глубокая рана пересекает тело его — люди с таким не выживают, Ной осознаёт.       — Ной… — слабым голосом зовут его; в ставших вновь светлыми сапфировых глазах сверкает улыбка. — Ты всё-таки сделал это.       — Я люблю тебя, Ванитас. — Ной не может найти других слов; не может, да и не считает нужным тратить на те драгоценные последние секунды того времени, что осталось им.       — И я… Тоже люблю тебя, Ной, — тихо отзывается тот. — Спасибо… Что остановил меня…       В то же мгновение затухает навечно сапфировый взор, лишь на секунду прощально обратившийся на Ноя. А Ной сидит ещё пару минут так, сжимая в руках тело того, кого любил больше всех в этом мире. Этого чудесного, восхитительного и такого по-людски хрупкого человека.       Теперь совершенно точно закончена их история.       И такой финал Ной, несмотря ни на что, всё же счастливым может назвать.       По крайней мере, для Ванитаса. Для Ванитаса, которого Ной всё же сумел наконец убить спасти.       Для Ванитаса — а значит, и для Ноя тоже, несмотря ни на что.