Упавшие не встают

Легко потерять себя, легче, чем может показаться на самом деле... А в детстве многие из нас говорили, что в жизни не возьмут в рот сигареты, алкоголь был для нас слишком горьким, не вкусным, мамино пиво было противным, папина водка ужасно обжигала глотку, мы отплёвывались и бормотали, мол гадость всё это, задавались вопросом зачем они это пьют. Мы в двенадцать попробовали сигарету друга и долго кашляли, ещё не в затяг, не пропуская сизый дым через себя. К шестнадцати мы, распробовав вкус дрянного алкоголя и дешёвых сигарет, сидели в съёмной квартире смутно знакомого паренька и смотрели как он делает самокрутки из травки и обрывка какой-то бумажки, а в углу лежал незнакомец, у которого уже куда-то укатился шприц. Паренёк назвал это передозом и отвернулся к самокруткам. В семнадцать мы бежали от каких-то мужиков, петляли по переулкам, а в голове стучала мысль: "лишь бы не догнали..", нам было нельзя домой, там только пришёл с работы отец, шли к друзьям на очередную весёлую пьянку и забывались до утра. Начинали вести счёт знакомых, что не пережили эти квартирники, умирали с отблеском отчаяния в глазах и веществами в крови. В восемнадцать мы, вспомнив все свои детские мечты, радовались своему прекрасному верному рыцарю, что точно навсегда, так почему же он так часто пропадает, отговаривается, мол дела?.. В девятнадцать, расставшись с уродом, что дел не имел, оказался неверен, мы красимся в чёрный, синий, зелёный. Играем на "скрипке"*, идём к старым знакомым, совсем уже не появляемся дома. В двадцать, сменив ирокез на чёрное каре, одеваемся уже совсем по-взрослому, деловой стиль, и идём в какой-то офис, теперь официально работаем, хоть и платят совсем не много не уходим. В двадцать один, снова поверив мужчинам, найдя отношения, которые уже не навсегда, а на сколько хватит нас, мы пакуем вещи и съезжаемся вместе, всё пока хорошо и платят стабильно, ещё не встречает запахом спирта квартирка, на ней нет следов, которые мы видели в нашей юности, нам ничто не напоминает о ней. До двадцати пяти всё удивительно стабильно, и низкая зарплата, что на просторах нашей необъятной зовётся "средняя", и отношения, в которые мы поверили, и лёгкий голод, что преследует нас повсеместно, мы общаемся только с друзьями и знакомыми, оборвали связи с родителями, он такой-же надломленный как и мы, это связывает крепче всякой любви, которой не осталось в наших отношениях, наша общая боль. В двадцать пять нам прилетает короткое сообщение о смерти отца и месте проведения похорон. Мать его необъяснимо любила, все эти годы побоев прошли под какой-то пеленой для неё. Мы восстанавливаем из пепла нашу связь, снова начинаем общаться, знакомим её со своим некогда горячо любимым,а сейчас же просто привычным человеком. В двадцать шесть мы случайно заводим ребёнка, он против аборта и угрожает нам каким-то железным прутом. У нас не было выбора. О декрете не идёт и речи, мы перебираемся к матери, денег катастрофически не хватает даже на аренду, мы живём на пенсию матери. В двадцать семь рождается девочка, очаровательная защитница, он стал на удивление спокоен, но мы уже слегка улавливаем запах алкоголя и чьих-то дешёвых духов, что остались на нем по прошествии дня. В двадцать восемь мы начинаем задумываться о том, что всё могло быть иначе, перечитывали украдкой странички дат, людей которые не пережили свой побег из реальности, которая когда-то была наполнена жестокостью. В двадцать девять мы устраивались на приличную работу, выгоняли из дома его, обещали ещё не понимающей происходящего дочери, что всё будет хорошо, теперь то уж точно. В тридцать мы начинали ходить к психологу, отчаянно хотя изменить прошлое, глотая таблетки, пытаясь не срываться на дочь, скучая по юности, где ещё не надо было так упорно работать, мечтать чтобы начальник не уволил, всё чаще оглядываясь на прилавок с алкоголем. В тридцать один мы купили первую за шесть лет бутылку и позвонили старому другу, что когда-то был тем самым смутно знакомым пареньком. Пока дочь в садике можно, мы надеемся, что она не почувствует запах с одежды, хотя он ей пока не родной, некогда было привыкнуть. В детстве многие из нас говорили, что в жизни не возьмут в рот сигареты, алкоголь был для нас слишком горьким, не вкусным, мамино пиво было противным, папина водка ужасно обжигала глотку, мы отплёвывались и бормотали, мол гадость всё это, задавались вопросом зачем они это пьют. А сейчас мы и сами такие. Сбылся наш главный страх - мы стали совсем как родители