Это не любовь

Тишину сонного утра нарушил скрип калитки и хлопок входной двери. В этом доме никто не стучал — к чему условности, когда ты вырос на этом ковре в гостиной? Лука влетел в прохладный сумрак коридора, принося с собой запах скошенной травы и уличного зноя. Его рыжие кудри растрепались, а на носу уже выступили капельки пота, но энергии в нём было столько, что, казалось, он мог бы осветить эту комнату вместо лампы. Его тёмно-голубые глаза, напоминающие озеро за окном, скользнули по залитой солнцем кухне. Здесь, как всегда, царил идеальный хаос домашнего уюта. Широкая стеклянная дверь в сад была распахнута настежь, впуская внутрь свежесть зелени и стирая границу между домом и улицей. Утреннее солнце уже хозяйничало вовсю: оно бликовало на ручках стареньких шкафчиков мятного цвета и золотило деревянную столешницу, на которой в беспорядке громоздились баночки со специями. Тюлевые занавески с цветочной вышивкой лениво колыхались от сквозняка, а на подоконнике, среди горшков с разросшимися растениями, дремала пыль в лучах света. Взгляд остановился на увлечённой женщине, которая нарезала клубнику и подпевала тихонько включённому радио. Парень навалился на прохладный кухонный уголок, сразу чувствуя, как дерево под его руками начинает нагреваться, и привлёк внимание женщины на себя. — Доброе утро, фрау Марта! Такая рань, а вы уже что-то интересное готовите? Лука мягко улыбался, с любопытством осматривая ингредиенты и гадая, что же это будет. Марта, что совершенно не выглядела удивлённой появлением юноши, вымыла руки и, вытерев их об забавный фартук в цветочек, направилась к парню. Улыбка на лице женщины стала только шире, и она потрепала Луку по кудрявым волосам, приговаривая: — А что это наш соседушка сам так рано пришёл? Учуял, что я готовлю твоё любимое клубничное варенье? Глаза юноши удивлённо и довольно сверкнули, и он сам засветился ещё сильнее, вызывая у Марты смешок. Она обернулась к кухонному столу и взяла красивое блюдце, на котором были изображены два котёнка, что гонялись за бабочками. Оно доверху было заполнено различными ягодами, и особенно — клубникой. Женщина всучила блюдце парню, а он, в свою очередь, ни секунды не медля, с удовольствием начал лопать ягоды одну за другой. — Ммм… Вообще я здесь, чтобы передать вам приглашение от моей мамы, — проговорил он с набитым ртом. — Она сказала, что сегодня будет печь свой фирменный абрикосовый пирог и зовёт вас всех на ужин в её сад. Ну а ещё я пришёл украсть у вас сына. — Йонас ещё спит. — Но, услышав шаги с лестницы второго этажа, Марта приподняла бровь. — Или уже нет. Как только она договорила, на кухню зашёл сонный парень, потирая заспанные глаза. Его тёмно-каштановые волосы, что обычно были завязаны в небольшой хвостик, сейчас рассыпались по плечам и выглядели растрёпанно, и оттого очень забавно. Мятая футболка с нелепым принтом висела на нём мешком — явно на пару размеров больше, чем нужно. Обнаружив взглядом гостя, он остановился в проходе, ненадолго зависая. Лука мягко улыбнулся и раскрыл руки, приглашая Йонаса в объятия. Тот послушно поплёлся навстречу и уткнулся парню в плечо, опустив на него голову и закрыв глаза. Одна ладонь Луки оказалась на спине Йонаса, почти невесомо её поглаживая, а вторая перебирала пряди мягких каштановых волос. — Сделать тебе кофе? — почти промурлыкал Лука ему на ухо. — Со льдом, как ты любишь. Йонас кивнул, а его мама, что наблюдала за этой картиной, улыбалась так умилённо, что Лука даже слегка смутился. И, конечно, оставить происходящее без своего комментария женщина не могла: — Ну вы посмотрите на них, прямо женатая пара, не иначе. Ах, любовь-любовь! Эффект был мгновенным. Йонас тут же выпутался из уютных объятий и обернулся к матери, недовольно бурча: — Это не любовь, мам! Я что, не могу обнять своего друга детства? На эти слова Марта лишь покачала головой. Она заметила, как на миг дрогнула улыбка Луки, а взгляд его расфокусировался. Это длилось лишь долю секунды, прежде чем маска веселья вернулась на место, но от материнского взгляда не укрылось. Она подвинулась, давая Луке сделать кофе, и лишь тихо вздохнула, обращаясь к сыну: — Дурачок ты, Йонас. Не обратив внимания на эту фразу, всё ещё сонный парень опустился на стул из тёмного дерева. Тот привычно скрипнул, принимая знакомую тяжесть, когда Йонас откинулся на резную спинку. Он тихо зевнул, прикрыв рот ладонью, и тут же недовольно сощурился — яркий, наглый луч солнца бил сквозь листву прямо в глаза. Спасение пришло мгновенно: перед ним звякнул стакан с холодным кофе — лёд внутри мелодично ударился о стекло. Следом на столе появилась тарелка, и Йонас едва не простонал от удовольствия. Мама знала, чем его подкупить. Кайзершмаррн. Горка пышного золотистого теста, щедро усыпанная сахарной пудрой, утопала в свежей нарезанной клубнике. Аромат ванили, горячей сдобы и ягод ударил в нос, окончательно прогоняя сон. Но стоило Йонасу потянуться за вилкой, как хищная рука метнулась к его тарелке. — Эй! — только и успел выдохнуть он. Лука, совершенно невозмутимый, уже жевал самый большой и сочный кусок его омлета, довольно жмурясь. — Налог на доставку, — прошамкал он с набитым ртом и, заметив поднятую бровь Йонаса, расплылся в широкой улыбке. Завтрак растянулся, превращаясь в ленивое сидение над пустыми тарелками. Лука болтал обо всём и ни о чём, перескакивая с темы на тему, а Йонас просто слушал, лениво помешивая остатки льда в кофе. С каждой минутой кухня нагревалась. Каринтия в августе не щадила никого: воздух за окном становился густым и дрожащим, обещая настоящее пекло к полудню. Когда последняя крошка исчезла со стола, Йонас, тяжело вздохнув, поднялся к раковине. Шум воды и звон посуды действовали успокаивающе. Лука, естественно, не остался в стороне — он подхватывал мокрые тарелки и вытирал их полотенцем, привычно крутясь рядом в тесном пространстве. — Слушай, — Лука повесил полотенце на крючок и облокотился о столешницу, заглядывая другу в лицо. — Пойдём на наше место? Пока совсем не расплавились. Только я к себе забегу, захвачу гитару. Йонас вытер руки кухонным полотенцем и кивнул, соглашаясь. Стены дома, ещё хранившие ночную прохладу, начинали сдаваться: воздух на кухне тяжелел, становился ватным. Ещё час — и здесь будет невозможно дышать. — Жди здесь, — бросил он, уже перешагивая через две ступеньки лестницы. Лука послушно прислонился к косяку, лениво наблюдая за ним снизу вверх. Он прекрасно знал, что именно притащит друг. И правда, через пару минут Йонас спустился, перекинув через плечо потёртую холщовую сумку. — Дай угадаю, — усмехнулся Лука. — Плед, вода и томик чего-то заумного? — Плед, две бутылки воды и книга, — поправил его Йонас с важным видом. — Или ты хочешь пить воду из озера? Получив в ответ лишь сияющую улыбку, Йонас толкнул входную дверь. Улица встретила их неласково. Стоило переступить порог, как в лицо ударила плотная, горячая волна, пахнущая пылью и разогретой травой. Воздух был сухим и звенящим от стрекота цикад. Йонас инстинктивно сощурился от яркого света, пока Лука, ничуть не смутившись пекла, уже умчался к своему дому за гитарой. Йонас подошёл к соседскому забору и прислонился плечом к тёплому, нагретому дереву. Он принялся разглядывать резные доски, будто видел их впервые, водя взглядом по знакомым трещинкам. Даже отсюда, с улицы, владения семьи Луки напоминали ботанический сад, чудом возникший посреди австрийской деревни. Мама Луки была одержима садоводством. Из-за ограды вырывался густой, сладкий, почти одурманивающий аромат роз и нагретой земли. Сквозь щели забора виднелись яркие пятна гортензий и пионов — настоящий цветочный хаос, за которым, однако, угадывалась заботливая рука. «Императорский сад, не иначе», — привычно подумал Йонас, вдыхая этот запах, который у него всегда ассоциировался с Лукой. Стоило им отойти от дома, как жара навалилась с новой силой. Тенистых улочек становилось всё меньше, и вскоре асфальт сменился сухой, утоптанной землёй. Дорога к озеру вилась змейкой среди высоких трав, которые к августу уже успели выгореть до соломенного цвета и теперь тихо шуршали от каждого дуновения горячего ветра. Лука, закинув чехол с гитарой за спину, шагал чуть впереди. Казалось, солнце не пыталось его расплавить, как Йонаса, а наоборот — подзаряжало. Он то и дело оборачивался, идя спиной вперёд и рискуя споткнуться о корни, выступающие из земли, лишь бы не прерывать рассказ о какой-то новой песне. Йонас лишь качал головой, щурясь от яркого света, и поудобнее перехватывал лямку сумки. — Смотри под ноги, музыкант, — беззлобно ворчал он, хотя сам не отрывал взгляда от того, как солнечные зайчики прыгают по рыжим волосам друга. Постепенно шум деревни стих, уступая место гудению пчёл и далёкому плеску воды. Дорожка нырнула вниз, огибая старую каменную изгородь, и перед ними наконец открылся вид, ради которого стоило терпеть этот зной. Озеро лежало в низине, как огромное зеркало, в котором отражались далёкие, подёрнутые синей дымкой альпийские пики. Вода была того невероятного бирюзового оттенка, который бывает только у горных озер, и выглядела настолько прохладной, что Йонасу захотелось нырнуть в неё прямо в одежде. — Почти пришли, — выдохнул Лука, указывая грифом гитары в сторону их «убежища». Это было старое, раскидистое дерево — огромный дуб, чьи мощные корни уходили прямо в воду, а тяжёлые ветви склонялись к самой поверхности озера, создавая идеальный зелёный шатёр. Здесь, в густой тени, был свой микроклимат: пахло влагой, тиной и мокрой древесиной. Как только они шагнули под спасительную сень листвы, палящее солнце осталось где-то в другом мире. Йонас с облегчением скинул сумку на траву. — Рай, — коротко констатировал он. Лука лишь хмыкнул, прислоняя гитару к шершавому стволу дерева, и принялся помогать расстилать светлый плед. Через минуту их маленький лагерь был готов: книга и бутылки с водой заняли свои места, а рядом красовалась повидавшая многое гитара. Одежда полетела на траву почти сразу. Вода горного озера манила своей идеальной, гладкой бирюзой, обещая спасение от плавящегося воздуха. Лука, как всегда, не стал медлить. С громким, радостным воплем он с разбегу влетел в воду, поднимая фонтаны сверкающих на солнце брызг, и с головой ушёл под воду. Йонас заходил осторожнее, ёжась от обжигающего контраста: макушку нещадно пекло солнце, а ноги сводило от приятной, колкой ледяной воды. — Чего ты там застрял, черепаха? — вынырнув, крикнул Лука. Его рыжие волосы потемнели от воды и смешно облепили лицо. Не дав другу опомниться, он ударил ладонями по воде, окатив Йонаса с ног до головы. — Ах так?! — Йонас ахнул от ледяного душа, стряхивая капли с ресниц. — Ну держись! Он бросился вперёд, поднимая ответную волну. Тишину безлюдного берега разорвал смех, плеск воды и возмущенные крики. Они дурачились, как в детстве: топили друг друга, брызгались, ныряли, пытаясь схватить за ноги под водой. В какой-то момент Лука, отфыркиваясь, оказался совсем близко. Йонас замер, вдруг слишком четко осознав, как капли воды стекают по ключицам друга, теряясь где-то под водой, и как часто вздымается его грудь от сбившегося дыхания. — Сдаюсь, — со смехом выдохнул Лука, поднимая руки вверх. — Пошли греться, а то у тебя уже губы синие. На берег они выбрались тяжело дыша, отряхиваясь от воды, словно два больших пса. Горячий воздух тут же принял их в свои объятия, мгновенно высушивая кожу. Они забрались под спасительную тень старого дуба и рухнули на расстеленный плед. Немного отдышавшись, Лука притянул к себе чехол и, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, взял в руки гитару. Почти напротив, скрестив ноги, разместился Йонас. Он достал книгу, привычно листая страницы в поисках оставленной закладки. В тени дерева повисла уютная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом листьев и первыми, пробными аккордами. Но взгляд Йонаса, вместо того чтобы цепляться за напечатанные строчки, самовольно соскользнул поверх книжного переплёта. Он смотрел на руки Луки. На его тонкие запястья и длинные, ловкие пальцы, что так уверенно и мягко перебирали нейлоновые струны. На левой руке парня болтались несколько плетёных браслетиков из выцветших мулине. Точно такие же, парные, сейчас касались кожи на запястье самого Йонаса — Лука сплёл их прошлым летом, сидя на крыльце, пока Йонас читал ему вслух. Почему-то отвести взгляд от этих рук было физически невозможно. Йонас наблюдал за тем, как напрягаются сухожилия под светлой кожей, и в голове вдруг всплыло абсолютно непрошеное, кристально ясное слово. «Красивые». Стоп. Красивые? Йонас моргнул, будто очнувшись от тяжёлого наваждения. Осознание того, что он уже целую минуту откровенно пялится на руки своего друга, обдало его волной паники. Жар, который сейчас стремительно прилил к щекам и шее, был совершенно точно не от августовского солнца. Почувствовав, как горят уши, Йонас поспешно опустил голову и уткнулся носом в книгу, делая вид, что невероятно увлечён сюжетом. Сердце колотилось где-то в горле. Он невидящим взглядом сверлил страницу, но чёрные буквы расплывались перед глазами, и ни одна строчка текста сейчас не желала складываться в единую мысль. Тишина под дубом продлилась недолго. Пальцы Луки, до этого бездумно блуждавшие по грифу, наконец нащупали нужный ритм. Сначала это был просто ленивый перебор аккордов, тихий и ненавязчивый, словно парень пробовал воздух на вкус. А затем мелодия выровнялась, обрела форму, и Лука запел. Его голос — мягкий, бархатистый, с едва уловимой хрипотцой после купания в ледяной воде — плавно вплёлся в шелест дубовых листьев и далёкий плеск озера. Он пел какую-то старую инди-песню, которую они сотни раз слушали вместе, катаясь на велосипедах вдоль полей. Пел тихо, почти вполголоса, словно эта песня предназначалась только для них двоих и для этого конкретного летнего дня. Йонас сделал судорожный вдох, втягивая носом запах озёрной влаги, пыли и нагретой на солнце коры. Музыка резонировала в воздухе, и казалось, что Йонас чувствует вибрацию струн собственной кожей. Магия сработала. Знакомый, родной тембр голоса подействовал лучше любого успокоительного. Жар, обжигавший уши и шею, начал медленно отступать, растворяясь в прохладной тени шатра из листьев. Бешеный стук сердца в горле постепенно замедлился, подстраиваясь под размеренный, спокойный ритм гитары. Йонас наконец-то смог нормально выдохнуть. Буквы на странице перестали плясать, снова складываясь в осмысленные предложения, хотя читать он всё равно больше не мог. Он позволил себе расслабить напряжённые плечи и, чуть скосив глаза, украдкой посмотрел на друга. Лука сидел с закрытыми глазами, откинув голову на ствол дерева. На его губах играла та самая лёгкая, полупрозрачная улыбка, которую он приберегал только для моментов абсолютного счастья. Влажные рыжие кудри чуть поблескивали в тех местах, где сквозь листву пробивались тонкие лучи солнца. Он выглядел таким безмятежным, таким правильным и неотделимым от этого пейзажа, что внутри у Йонаса всё предательски сжалось — но на этот раз не от паники, а от щемящей, тёплой нежности, которую он поспешил затолкать поглубже, спрятав за привычной маской равнодушия. — Чего затих? — прервав песню на середине куплета, вдруг спросил Лука. Он приоткрыл один глаз и с весёлым прищуром посмотрел на друга. — Книга оказалась скучной? — Просто кто-то слишком громко бренчит под ухом, — ворчливо отозвался Йонас, переворачивая страницу, которую даже не прочитал. Но уголки его губ, вопреки всем стараниям, предательски поползли вверх. Лука тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал лучше любого аккорда. Он снова опустил взгляд на струны, позволяя музыке заполнить пространство между ними. И Йонас, наконец-то почувствовав себя в безопасности, полностью отдался этому моменту. Последний аккорд растаял в воздухе, смешавшись с монотонным гудением полуденного зноя. Жара достигла своего пика; даже здесь, в глубокой тени, воздух стал густым и неподвижным, словно патока. Разморённый купанием и музыкой, Йонас чувствовал, как веки тяжелеют. Он отложил книгу в сторону. Лука, аккуратно прислонив гитару обратно к стволу дуба, сладко, со вкусом потянулся, хрустнув суставами. — Сонное царство, — пробормотал он, сонно моргая. А затем, без всякого предупреждения, словно это была самая естественная вещь в мире, он сполз по стволу вниз. Повернувшись на бок и уютно подогнув под себя ноги, Лука привычным, отработанным годами движением устроил голову на коленях Йонаса, используя его бедро как подушку. Йонас замер. Всё его тело напряглось, словно готовое к бегству, но Лука, казалось, ничего не заметил. Он лишь глубоко вздохнул, устраиваясь поудобнее, и мгновенно расслабился, доверчиво подставляя шею и щеку. Его дыхание почти сразу выровнялось, став глубоким и размеренным. Йонас медленно выдохнул, заставляя собственные плечи опуститься. Это было… нормально. Они делали так сотни раз в детстве, прячась в шалашах или смотря фильмы на старом диване. Но сейчас, когда воздух звенел от напряжения, а собственные мысли Йонаса всё ещё были в беспорядке после той вспышки у озера, эта близость ощущалась иначе. Острее. Он посмотрел вниз. Лицо Луки было совсем близко, расслабленное сном. Веснушки на носу и щеках казались темнее от свежего загара, а длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. От него пахло озёрной водой, солнцем и чем-то неуловимо сладким, его собственным запахом. Руки Йонаса лежали на пледе без дела, и кончики пальцев начало покалывать от невыносимого желания. Он боролся с собой ровно минуту, гипнотизируя взглядом рыжую макушку у себя на коленях. Потом он сдался. Его ладонь медленно, почти невесомо опустилась на голову друга. Пальцы осторожно зарылись в густую копну рыжих кудрей. Они были ещё чуть влажными после купания, мягкими и спутанными. Это было невероятно приятное тактильное ощущение — пропускать прохладные, шелковистые пряди сквозь пальцы, чувствовать тепло кожи под ними. Лука во сне довольно промычал что-то нечленораздельное и, не просыпаясь, сильнее прижался щекой к ноге Йонаса, словно большой довольный кот, подставляющий голову под ласку. Сердце Йонаса сделало кульбит и затихло где-то в районе солнечного сплетения. Он продолжал медленно, медитативно перебирать кудри друга, распутывая мелкие узелки и поглаживая за ухом. Время для него остановилось. В этом маленьком зелёном шатре, отрезанном от остального мира стеной жары, не существовало ничего, кроме тяжести головы Луки на его коленях и ощущения мягких волос под пальцами. «Это просто дружба», — привычно попытался возвести защиту Йонас, но мысль прозвучала в его голове слабо и неубедительно, тут же растворяясь в обволакивающей нежности момента. Время под раскидистым дубом текло по своим, особым, тягучим законам. Жара медленно, но верно начала сдавать позиции. Солнце, перевалив за зенит и начав спуск к альпийским вершинам, теперь не обжигало, а заливало мир густым, медовым светом. Тени от листьев удлинились, скользя по расстеленному пледу и сплетённым ногам парней. Вода в озере сменила яркую бирюзу на глубокий, спокойный сапфировый оттенок, а воздух постепенно наполнился долгожданной вечерней прохладой и запахом остывающей земли. Йонас не помнил, в какой именно момент сам провалился в дремоту, всё так же держа ладонь в чужих волосах. Он вынырнул из лёгкого, поверхностного сна от того, что по коже пробежал прохладный ветерок с озера. И от того, что тяжесть на его коленях зашевелилась. Лука тихо промычал сквозь сон, жмурясь от золотистого луча, который пробился сквозь листву прямо ему на лицо. Он смешно сморщился, потёрся носом о джинсы Йонаса и наконец медленно открыл глаза. Какое-то время он просто лежал неподвижно и смотрел снизу вверх, сонно и расфокусированно, прямо в глаза другу. В этот момент Йонас забыл, как дышать. Взгляд этих потемневших со сна синих глаз, в которых сейчас не было ни капли привычной дурашливости, выбивал почву из-под ног. — Который час? — хрипловато спросил Лука, не спеша подниматься. Его голос, низкий после сна, вибрировал, и Йонас почувствовал эту вибрацию собственным бедром. — Понятия не имею, — Йонасу пришлось прочистить горло, чтобы голос звучал ровно. Он поспешно убрал руку от его волос, чувствуя, как покалывают кончики пальцев. — Но тени уже длинные. Думаю, часов пять или шесть. Лука нехотя оторвал голову от его коленей и сел, потягиваясь до хруста в позвоночнике. Йонас внутренне выдохнул — то ли с огромным облегчением, то ли с острым сожалением от потери этого тепла. — Если мы сейчас не вернёмся, моя мама оставит нас без пирога, — усмехнулся Лука. Он поднялся на ноги и протянул Йонасу руку. Йонас ухватился за тёплую ладонь, позволяя рывком поднять себя на ноги. Они быстро и слаженно собрали свой нехитрый лагерь. Стряхнув с пледа травинки, Йонас закинул сумку на плечо, пока Лука бережно прятал гитару в чехол. Обратный путь дался гораздо легче. Вечерняя Каринтия была невероятно красива: зной отступил, уступив место мягкому, бархатному теплу, а небо над горами начало окрашиваться в нежные персиковые и лиловые тона. Они шли бок о бок по знакомой дорожке, и их плечи то и дело соприкасались в узких местах. Лука, на удивление, был молчалив — видимо, остатки сна ещё бродили в его голове. Йонас же чувствовал себя натянутой до предела струной. Каждое случайное касание отдавалось электрическим разрядом, напоминая о тех минутах под деревом. Он всё ещё чувствовал мягкость рыжих кудрей на своих пальцах, и это сводило с ума. Когда они подошли к участку Луки, сумерки уже начали сгущаться. Как Йонас и думал утром, сад преобразился до неузнаваемости. Между яблонями и над террасой уже были натянуты гирлянды с крупными круглыми лампочками, ожидающими своего часа. В воздухе плыл одуряющий, пряный запах жареного на гриле мяса. На веранде суетились взрослые, накрывая длинный деревянный стол светлой скатертью и расставляя посуду. Йонас поднялся на веранду, и его тут же оглушила волна запахов и звуков. Это был тот самый упорядоченный хаос, который всегда царил в доме Луки во время семейных сборищ. Папа Луки, Маттео, громко и экспрессивно что-то рассказывал, активно жестикулируя щипцами для гриля, отчего дым ароматными клубами поднимался в темнеющее небо. Отец Йонаса, Клаус, стоял рядом с бокалом вина и лишь посмеивался, привыкший к итальянскому темпераменту соседа. У длинного деревянного стола, заставленного мисками с салатами и закусками, хлопотала мама Луки. — Добрый вечер, фрау Елена, — Йонас подошёл к ней, чувствуя, как урчит в животе от вида еды. — Пахнет просто невероятно. Чем вам помочь? Елена, статная женщина с такими же рыжими волосами, как у сына, только собранными в сложную причёску, обернулась и лучезарно улыбнулась. — Ох, Йонас, дорогой! Наконец-то вы спустились с небес на землю. Никакой помощи, ты гость! Иди мой руки, всё уже готово. Лука, — она шутливо шлёпнула сына полотенцем, когда тот попытался стащить оливку из салата, — и ты тоже, марш к умывальнику! Через пять минут вся большая компания расселась за столом. Йонас, по давно заведённой негласной традиции, оказался рядом с Лукой. Их стулья стояли так близко, что плечи то и дело соприкасались. Ужин начался шумно. Звон бокалов, стук вилок о керамические тарелки, перекрёстные разговоры — всё сливалось в единую симфонию семейного вечера. Солнце, уже почти коснувшееся горизонта, заливало сад густым, янтарным светом. Старая каменная стена дома, увитая плющом и плетистыми розами, казалась в этом свете золотой и тёплой на ощупь. На столе царило изобилие. Маттео принёс с гриля огромное блюдо с мясом и овощами, аромат которых смешивался с запахом трав, растущих в горшках прямо на террасе — розмарина, базилика и тимьяна. В запотевших стеклянных кувшинах плавали дольки грейпфрута и веточки мяты — тот самый освежающий напиток, который идеально спасал после жаркого дня. Лука был в своей стихии. Он сиял, как начищенный медный таз, шутил с отцом, подкладывал лучшие куски матери Йонаса, и рассказывал какую-то невероятную историю о том, как они сегодня «чуть не утонули в озере, сражаясь с гигантской рыбой». Все смеялись, прекрасно понимая, что он приукрашивает действительность в десять раз, но именно за эту солнечную энергию его и обожали. Йонас сидел чуть тише, наслаждаясь едой и атмосферой. Он слушал этот гвалт, чувствовал тепло плеча Луки рядом со своим и ощущал странное, глубокое спокойствие. Глядя на то, как Лука легко и щедро дарит своё внимание всем вокруг — родителям, соседям, — Йонас вдруг осознал одну вещь. У Луки было много улыбок: вежливая для учителей, широкая для компаний, нежная для мамы. Но была одна особенная улыбка — чуть смущённая, с уголками губ, ползущими вверх вопреки желанию, и взглядом из-под ресниц. И эту улыбку Йонас сегодня видел там, под дубом, когда ворчал на него из-за книги. Эта мысль грела лучше, чем вино. Посреди шумного застолья, окружённые самыми близкими людьми, они с Лукой словно находились в своём собственном, невидимом для остальных пузыре. Это была их общая тайна, сотканная из сотен часов, проведённых вместе, из понятных только им шуток и молчаливых взглядов. Постепенно золотой свет сменился синими сумерками. Воздух стал по-настоящему прохладным, и этот контраст с дневным жаром был невероятно приятен. Зажглись гирлянды с тёплыми жёлтыми лампочками, протянутые над столом, превращая сад в декорацию к волшебной сказке. Елена принесла свечи в стеклянных подсвечниках, и их дрожащее пламя отражалось в бокалах с вином. Громкие разговоры сменились более тихими, размеренными беседами. Сверчки в траве завели свою ночную песню, соревнуясь с тихим итальянским радио, которое Маттео включил для фона. Наступило время десерта. На стол торжественно водрузили тот самый знаменитый абрикосовый пирог. Он был ещё тёплым, с румяной корочкой, сквозь которую проглядывали карамелизованные половинки фруктов. — Боже, мам, это шедевр, — простонал Лука, получая свой огромный кусок. Он тут же отломил половину вилкой и, не спрашивая, переложил в тарелку Йонаса. — Ешь, тебе нужно восстановиться после того, как я тебя чуть не утопил. Йонас фыркнул, но с благодарностью принял угощение. Он ел сладкий, с лёгкой кислинкой пирог, запивал его прохладным вином и слушал, как их отцы спорят о футболе, а мамы обсуждают новый сорт гортензий. Плечо Луки всё так же тепло касалось его плеча. Ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Ему хотелось законсервировать это ощущение абсолютного счастья и покоя в банку, как абрикосовый джем, чтобы открывать зимой. Но темнота сгущалась, и, когда последняя крошка пирога была съедена, а взрослые перешли к дижестивам, Лука тихонько толкнул Йонаса коленом под столом. — Тут становится слишком людно для меня, — шепнул он, наклоняясь так близко, что его дыхание пощекотало ухо Йонаса. — Сбежим? Я хочу показать тебе звёзды. Сегодня они должны быть невероятными. Они сбежали незаметно, оставив позади шум голосов, свет гирлянд и звон посуды. Дорожка к озеру в темноте казалась совсем другой — таинственной и тихой. Старые доски пирса всё ещё хранили в себе дневное тепло. Озеро перед ними превратилось в бескрайнее чёрное зеркало, в котором отражалось небо. А небо сегодня было совершенно невероятным: глубоким, бархатным, усыпанным миллионами холодных, колючих искр. Они лежали на тёплом дереве спиной вниз, плечом к плечу, и смотрели вверх. Тишина вокруг была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, успокаивающим плеском воды о деревянные сваи где-то внизу. Вино, выпитое за ужином, приятно туманило голову, расслабляя мышцы и притупляя инстинкты самосохранения. Йонас чувствовал себя на удивление спокойно. Ему казалось, что он мог бы лежать так целую вечность — слушать ровное дыхание Луки рядом и смотреть на Млечный Путь. Но вдруг Лука пошевелился. Дерево скрипнуло под его весом. Разморённый жарой прошедшего дня, вином и этой звенящей, интимной атмосферой ночи, он больше не мог — или не хотел — молчать. Лука медленно сел, опираясь руками позади себя. Он запрокинул голову, глядя на звёзды, и его профиль чётко вырисовался на фоне светлеющего горизонта. — Знаешь... — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине он показался оглушительным. — Ты сегодня утром ошибся. Йонас непонимающе нахмурился, не спеша подниматься. Утром? Они ведь дурачились на кухне. — В чём? — так же тихо спросил он. Лука повернул к нему голову. Звёздный свет отразился в его глазах, делая их неестественно тёмными, бездонными. — Насчёт того, что это не любовь. Мир Йонаса остановился. Слова повисли в прохладном воздухе, лишая кислорода. Сердце Йонаса с размаху рухнуло куда-то в живот, а затем забилось о рёбра с такой неистовой силой, что стало больно. В горле мгновенно пересохло, образовав тугой, болезненный ком, который невозможно было сглотнуть. «Он знает». Вся логика, все железные аргументы, которыми Йонас выстраивал стену вокруг своих чувств годами, рассыпались в пыль за одну секунду. Паника — дикая, первобытная, душащая — накрыла его с головой. Его затрясло. Мелкая, предательская дрожь пробежала от кончиков пальцев вверх по рукам, забралась под футболку, сковала позвоночник. Он лежал, глядя в глаза Луки, и чувствовал, как рушится его безопасная, предсказуемая вселенная. Если он сейчас отшутится — он потеряет шанс навсегда. Если он признаётся — пути назад не будет. Дружбе, их комфортному симбиозу, длившемуся с самого детства, придёт конец. Но глядя на Луку, который сидел сейчас перед ним — такой уязвимый в своей искренности, такой до боли родной и красивый — Йонас вдруг понял, что больше не может прятаться. Больше не хочет. Руки тряслись так сильно, что ему пришлось опереться на них всем весом, чтобы заставить себя сесть. Доски пирса больно впились в ладони. Йонас оказался с Лукой лицом к лицу. Между ними было не больше пары десятков сантиметров. Воздух между ними, казалось, искрил от напряжения. Йонас сделал судорожный, рваный вдох. Импульс, затмивший все страхи, заставил его поднять руку. Пальцы дрожали, когда он неуверенно, словно боясь обжечься, коснулся скулы Луки. Кожа под его пальцами была горячей. Лука замер, перестав дышать. — А если... — голос Йонаса сорвался на хрип. Он с трудом сглотнул ком в горле, заставляя себя не отводить взгляд. — А если я соврал? Секунда. Две. Тишина стала настолько плотной, что её можно было резать ножом. А затем произошёл взрыв. Лука подался вперёд так резко, что Йонас едва не потерял равновесие. Их губы столкнулись — неловко, отчаянно, с пугающей силой накопленного за годы голода. Йонас тихо выдохнул в этот поцелуй, чувствуя, как шок прошивает его тело от макушки до пят. По позвоночнику брызнули ледяные мурашки, хотя его словно окатило кипятком. Это было похоже на свободное падение: страшно до одури, но так захватывающе, что перехватывало дыхание. Лука целовал его так, словно от этого зависела его жизнь. Его руки, такие знакомые, но теперь ощущавшиеся совершенно иначе, зарылись в каштановые волосы Йонаса, притягивая ещё ближе, не оставляя ни миллиметра пространства между ними. Йонас вцепился пальцами в ткань чужой футболки на спине, сминая её до треска швов. Он отвечал на поцелуй с такой же первобытной жадностью, вдыхая запах озёрной воды, терпкого вина и чего-то сладкого. Паника исчезла, сгорев в этом огне дотла. Осталось только ослепительное, пульсирующее чувство правильности происходящего. Губы Луки были мягкими, требовательными, горячими. И отстраняться — ни сейчас, ни когда-либо в этой жизни — Йонас не хотел. Когда воздуха в лёгких стало катастрофически не хватать, им всё же пришлось нехотя оторваться друг от друга. Но ни один из них не отодвинулся ни на сантиметр. Они замерли, прислонившись лбами, тяжело и загнанно дыша, смешивая выдохи в прохладном ночном воздухе. Руки Луки всё ещё крепко держали Йонаса за плечи, словно он до одури боялся, что тот сейчас опомнится, испугается и сбежит. Но Йонас лишь бессознательно поглаживал его по спине, чувствуя, как под тонкой тканью футболки бешено колотится сердце Луки — в точно таком же сумасшедшем ритме, как и его собственное. Лука тихо, судорожно выдохнул, и этот звук перешёл в тихий смешок. В нём было столько копившегося месяцами напряжения и столько невероятного, абсолютного облегчения, что у Йонаса сладко защемило в груди. — Значит, соврал? — прошептал Лука прямо в губы Йонасу. Его голос всё ещё немного дрожал. В темноте Йонас почувствовал, как губы друга растягиваются в той самой, особенной улыбке, которую он теперь мог с полным правом присвоить себе. Йонас прикрыл глаза, позволяя себе окончательно сдаться, расслабиться в этих руках и сбросить тяжёлую броню, которую носил так долго. Ночная прохлада озера больше не имела никакого значения, потому что внутри него сейчас разливалось ровное, спокойное и бесконечно уютное тепло. — Соврал, — глухо, но уверенно отозвался Йонас, невесомо касаясь губами тёплого виска Луки. — Это точно она. Над ними всё так же раскидывалось огромное, усыпанное бриллиантовой крошкой небо. В траве на берегу продолжали свою бесконечную песню сверчки, а чёрная вода мерно билась о деревянные сваи старого пирса. Самый долгий, самый жаркий и изматывающий день этого лета наконец-то подошёл к концу, уступая место совершенно новому началу.