Твои глаза

Этим утром Фридрих проснулся таким же очарованным, каким был и вчера вечером. Теодора…. Он даже не смел мечтать о такой женщине, как она. Таких по праву называют железными леди. Её хрипловатый смех, родинка под глазом, на носу, выраженные ключицы… Он хотел подарить ей не только ласку, но и всего себя. А смел ли… Немецкий солдат, пришедший убивать и сеять семена отчаяния. Если бы не было этой треклятой войны, тогда смог бы он привлечь взгляды такой невероятной, стремительной девушки? Он задавал вопросы, но каждый раз забывал найти ответы, стоило только Теодоре появиться на горизонте и завлечь всё до последней крупицы его внимания. Теодора принимала его таким, какой он есть. Она искренне понимала его и посылала проклятия в сторону его отца-тирана. Понимала его даже тогда, когда по его впалым щекам катились слёзы. Её голос нежным, тихим звоном шептал утешение, вселял надежду. И Фридрих в жизни не подумал бы, что это звучание, которое он боготворил, может греметь раскатами грома. — Я помню как открыл глаза и встретил в них тебя — Как первый луч, как тихий звон — Как первая гроза У Теодоры не было недостатков. Мозоли от непрерывного письма восхищали, были доказательством упорного труда. От ветра и бега волосы спутывались, но поправляя их, журналистка не представляла насколько уютно выглядела и как закат мягкими переливами отражался в её глазах. Солнце выходило редко, поэтому её кожа была бледной, но это никак не портило, наоборот, добавляло шарма и аристократичности. Губы Теодоры выделялись, притягивали взгляд, Фридрих знал, они такие же сладкие, какими он их представлял. Ведь он пробовал. — Ты словно в небесах заря — Ты полная луна — Я помню лишь твои глаза — А дальше пустота. Дора хотела забрать его с собой в Америку. Медлить было нельзя. Но они не успели. Новый гауптман чётко отдал приказ: -„На фронт!». Даже ландштурмов пригласили. Всю их небольшую роту должны были отправить с вокзала из Льежа прямиком в точку боевых действий. Он боялся, Дора тоже. — Из любой ситуации есть выход! Мы должны, нет, мы обязаны что-то придумать! Она мерила шагами комнату, грызла ноготь на большом пальце, а глаза, которые он так любил, бегали и наполнялись горечью. — Т-Теодора, всё б-будет хорошо, я справлюсь и вернусь к т-тебе.— Он аккуратно взял её лицо в свои руки, смотря только в её чёрные, оттенка тёмного шоколада, омуты. — Сотни ночных дорог напомнят мне тебя — Я в них терял свою любовь, и заново встречал — Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза — Я потерял дорогу к ним, я потерял себя Его забрали утром, она даже не успела его проводить. — Лоуренс! Лоуренс! Машину! Помоги, прошу… — Тео? Что стряслось? — Я не попрощалась, не проводила его! — Кого, Тео?! — Фридриха… Когда они подъехали к вокзалу, поезд уже отъезжал. Резвый, лакированный чёрный автомобиль помчался за ним. Она выглядывала его лицо в каждом окне. Она не боялась, что по ней откроют огонь, единственное что страшило её сейчас это то, что она может больше не увидеть Фридриха. Она не сможет устоять на месте, особенно когда дело касается дорогих ей людей, особенно когда её возлюбленного отправляют в чёртов эпицентр войны! И увидев его, высовывающегося из окна, на секунду обомлела… — И стук колёс как эшафот — Уносит тебя в даль — Я выберусь, meine Liebe — Тебе я вслед кричал Машина остановилась, а вагоны тянулись всё дальше и дальше, пока окончательно не скрылись из виду, унося Фридриха, как можно дальше от неё. Он видел, как по щеке его любимой стекала слеза. Не того он хотел для неё. Сейчас он готов был расстрелять сам себя за то, что причинил ей боль, за то, что ей придётся ждать, за то, что волнение будет разъедать её. Но несмотря на всё, он будет помнить, он вернётся к ней и однажды судьба приведёт их домой, пускай дорога будет долгой и тяжёлой, ради его Доры, он готов на всё. Сама девушка станет надеждой и путеводной звездой Блумхагена. Он не заблудиться, ведь он чувствовал её любовь и поддержку. Он не мог жить без неё также, как и она без него. — Я научусь тебя любить — Мне без тебя не жить! — Твой голос мой ориентир — Я сам себя казнил Война напоминала бойню. Тела валялись тут и там. Глаза людей были наполнены то жестокостью, то сочувствием. В суматохе он тащил на себе раненых, но ему всё же пришлось стрелять. Сослуживцы замечали, что он не ведёт огонь насмерть. По рукам и ногам, но не в сердце. — Was machst du Junge?! (Что ты делаешь, парень?!) — Töten! (Убей!) — Ich kann nicht! (Я не могу!) — Dann stirb selbst. (Тогда умри сам) Так и случилось. Его плечо с громким свистом пронзила пуля. Покачиваясь словно в замедленной съёмке, он упал, оглушённый выстрелом и стремительно теряющий кровь. Рассудок постепенно уходил от Фридриха. Откуда то над ним уже стоял отец, держа в руках ремень и мама, испёкшая крендели. Но страшнее всяких зрелищ была уходящая Теодора. В предсмертном порыве, дрожа от боли и слабости, он протянул руку, лишь бы дотронутся, увидеть лицо и поцеловать в последний раз. — Дора…. — Сотни ночных дорог напомнят мне тебя — Я в них терял свою любовь и заново встречал — Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза — Я потерял дорогу к ним, я потерял себя Он сомкнул веки в последний раз. Сердце Теодоры дрогнуло, прежде чем начать биться с новой силой. — С ним что-то случилось… Больше всего сейчас она нуждалась в его умиротворённом взгляде, так и не познавшем всех прелестей жизни, в его пшеничных волосах и мягкой улыбке. Но его образ лишь навеки остался с ней, запечатанным в её глазах. — Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза — Я солнцем обернусь и в них останусь навсегда.