как раньше уже не будет.

барабанной дробью дождь долбил окно, крышу, отдавая по листве будто басом. солнца давно не было видно, если честно, по-моему вообще на прошлой неделе. впрочем, желание видеть хорошую погоду у Ивана тоже отсутвовало, как и ученики на физ-ре первым уроком. что на душе, то и по погоде. раньше Ваня любил солнечную погоду, когда с Серёжу за руку можно было ухватить и на улицу побежать, то и дело выкрикивая что-то на подобии "если ты будешь идти так медленно, мое кольцо займут и я не поиграю" или "кто последний–тот хуесос". Сережа, кстати, не шел от этого быстрее, то и дело кидая неодобрительные взгляды на этого попрыгунчика. —знаешь, дома под кондиционером намного лучше, чем под солнцем на улице, тут насекомых кстати хуева туча, — жаловался он, убивая на себе очередного комара— откуда эти дауны в такую жару тут? —ну Серё-ё-ёг, надо хоть иногда своего пёселя на прогулку выводить, а?—расплываясь в ехидной улыбке и невесомо целуя в висок проговаривал старший, после сразу же убегая. —слышь блять, я же догоню,— и правда. догоняет ведь. на землю кидает его аккуратно, сверху нависая. Ванечка от травы весь отряхнуться хочет, а то покосили то покосили, а убирать кто будет? вот черти. Сережа ему не даёт, руки держит крепко, чтобы не вырвался, смотрит в глаза эти, хвойным лесом словно расстилающейся по холодной Сибири. ничего кроме детского озорства и интереса в них не находит. А тот улыбается как кот чеширский, да за поцелуем опять лезет, а Сережа что? конечно поддается, на него только посмотреть стоит, не только поцеловать, но и жизнь отдать захочется, чтобы хоть ещё немного рядышком так полежать. место то кстати, с балкона видно, куда Иван опять покурить вышел. —всё снегом уже покрыло, быстро зима освоиться успела.— кинул пустой взгляд в даль, на легонько покрывающий землю белый порошок. облокатившись на мокрые перила, начал уже по привычке будто, пачку бумажную из кармана доставать, да пальцами чуть в жёлтом, окрашенных от фильтра сигареты из другого зажигалку нащупывать. с момента их последний встречи Бессмертных особо не ходил больше на ту площадку. самоуничтожать себя намного легче сейчас, чем делать все что раньше с Серёжей любил делать. готовить себе Ваня тоже перестал, не считая недожаренной яичницы по утрам и кофе, все время убегающего с кофеварки, ну не получается у него следить за ним, в мыслях другое совсем. тяжело на стул смотреть перед собой пустующий, куда раньше кудрявый любил с ногами забираться — мерзнул постоянно. Ванечка ему тогда тапочки купил, пушистые - пушистые, чтобы Серёженьке холодно не было. в мыслях это все табуном проносится, когда Бессмертных в очередной раз взгляд на них кидает. теперь он в них по дому ходит, ну, а некому больше. тучи начинают ещё больше сгущаться, ветер за собой северный принося, в футболке одной холодно под конец ноября на балконе щеголять, пора хотя бы куртку накидывать. Сережа бы не допустил такого уж точно, хоть бы тот и на коленях умолял и угрожал уйти спать на диван, все равно бы не пустил его в таком виде в ноябрьскую стужу, насильно бы одел, хоть тот даже "на 5 минуточек выйду Серёженька, ну пожалуйста, смысл одеваться". Ваня в квартиру теплую заходит, осенний ветер запуская, попутно окурок выкидывая куда-то вниз. дверь закрывает быстро, деньги за отопление он платит не такие уж и маленькие для его стипендии-то. Россия в кризис как опускалась, так и поднималась, но стипеднии, учитывая нынешние цены, не поменялась. без Серёжи тяжело, без Серёжи невыносимо, без Серёжи страшно. Ваня себя котёнком потерянным чувствует, будто его сначала приласкали к рукам, покормили, а потом пришла злая мама и сказала: "никаких животных в доме!" — выкидывая того за шкирку. а внутри-то пусто-пусто, словно в той вазе без воды, с цветами уже засохшими, кажется, вот подуешь, а они рассыпятся, словно песок. Ванечка взгляд на эту вазу кидет, которую и вазой-то сложно назвать. первое что под руку попалось, банку взял из-под помидор, воды налил–вот тебе и ваза. а там цветы живые раньше стояли. сирень, оборванная скорее всего где-то у соседнего дома.

***

—Ваня! Ванечка! Ванюша-а-а! — он оборачивается, а к нему уже бежит его мальчик, да с таким счастьем в глазах, будто миллион выиграл и уже купил им путевки в какой-нибудь Париж. бежит, чуть-ли не падает, а в руках — сирень. пышная, словно одуванчики, ещё не успевшие осыпаться порывом ветра, а запах то и дело бьёт в ноздри, пробираясь под ребра и оставляя там свой след, будто никотин. —Сережа, ну смотрят ведь,— совсем робко Ванечка говорит, уже начиная чувствовать как уши горят и щеки свинцом наливаются, глядит так растерянно, будто не букет вручили, а точно утюгом проехались, испуганно так. но букет принимает, это безоговорочно. —для моего единственного и самого любимого я на все готов, пусть смотрят, так ещё и завидуют!— и ухватывая в вечно теплые ладошки щеки Ванечки, начинает все лицо поцелуями осыпать, якобы в последний раз видятся. а Ванюша ещё от шока отойти не может. мне ещё и букет? ещё и его любимой сирени? он готов прямо здесь расплакаться. лучше Серёжи точно никого нет. лучше Серёжи может быть только любящий Ваню до смерти Серёжа.

***

в какой именно момент все сломалось Бессмертных не знает. может, когда Серёжа начал сильнее в учебу уходить и забывать про Ваню, а может когда у него друзья начали новые появляться, со вписок разных, о которых Иван даже ничего и не знал никогда. все просто рухнуло и всё. как карточный домик на пошатнувшемся столе. сколько бы Ванечка об этом не думал, ответа никогда не находил, все было настолько тяжело, кажись решить самую сложную задачу в мире по физике было бы в сто, нет, в тысячи раз легче. от тихого уже телефона, который раньше чуть ли не взрывался от количества сердечек в чате с Пешковым, уведомление пришло, вроде бы о тусовке какой-то, Ваня даже вспомнить не может когда был последний раз на подобном чем-то. ...ну посидим чисто человек 10 от силы, и то, если наберётся, чисто со своими кентами... конец сообщения на самом деле лучшего желать оставляет, надежду какую-то будто вселяя, может он там будет тоже, а руки-то ещё сильнее дрожать от этого начинают и улыбку глупую оставляет, будто натянутую, кривую всю.

да конечно, я буду:)

"да нет, не зря." — набатом в голове стучало, больно его видеть опять, опять не с Ваней.

***

"всё-таки зря."— голову повернув, заметив на диване ближнем голову кучерявую, да знакомую до тремора в коленях. сердце стучать бешено начинает, ощущение будто его стук зал весь слышит, не смотря на музыку из колонки. ноги подкашиваются и идти не хотят, но идут почему-то ведь, не слушаются. нащупывая твердую поверхность бархатной оббивки Бессмертных приземляется тихо, но в глазах все темным - темно, точно травки накурился, хотя таким в жизни никогда не баловался. напротив фигура уже знакомая сидит, глаза ошарашенно – наигранно распахивает, будто ожидал, что Ванечка тут будет. напротив все такие же глаза хвойные, с интересом глядят, только не с таким, как раньше, тут уже хвоя в них полусгоревшая. пусто в них. до тошноты и коме в горле пусто. а Ваня того напротив разглядывает да во взгляде тонет опять, как тогда. —я скучаю. очень сильно. — в голову ударяет не хуже самой палёной водки, а Сергей глазами смотрит холодно, будто совсем незнакомый человек ему сказал это, да сок опять из трубочки алой тянет, якобы не знает что и сказать. а он знает. —я тоже.— Ваня рот чуть приоткрывает удивлённо, в животе уже табун бабочек пчел жалящих летает, с каждой секундой всё больнее и больнее становится. в глазах будто бы и надежда неярким огоньком заиграла, все так же смотрит неотрывно, понять пытаясь, может, розыгрыш такой глупый? А Серёжа будто ножом холодным сильнее режет взглядом своим равнодушным, словно это обыденность для него. —почему тогда мы не.. — нет, Вань, как раньше уже не будет. бокал разбитый опять не склеешь. — не давая договорить, уже зная что будет. и молчит, взгляд отводя то на окно, то на людей, танцующих под негромкую спокойную музыку, кажется, Тима Белорусских. они им мешать и не собирались, на них и не смотрит никто. Ваня ожидал дальше исхода любого, может даже все равно остаться тут, может уйти, возможно они останутся поговорить о новых вещах в их новой жизни, но чтобы из этих холодных, подобно остывшему кофе, глазах слезы катиться начали, Ваня не ожидал никак. Ванечка взгляд этот не забудет никогда. он шрамом отпечатался на сердце и теперь напоминать будет всегда об этом. а тот носом шмыгает, в рукав утираясь, будто и не плачет, слезы свои скрыть пытается. молчание долго затягивается, им слова все равно не нужны особо, говорить в целом и не о чем больше. собеседник встаёт медленно, бокал на стол с небольшим стуком кладя. у самого буря внутри, как будто родное самое отпускает, в бездну безвозвратную кидает, не пытаясь даже кончиком пальца уцепиться. в целом, так и есть. взгляд кидает кроткий, ничего не значащий, и уходит. совсем уходит. оставляет Ванечку сидеть с ещё бо́льшей пустотой в стену вглядываться, словно умер сейчас. последняя надежда так и осталась неоправданной, медленно угасая. он ничего не слышит больше, не надоедливую попсу из колонок, ни шума ветра на улице и лёгкое постукивание веток в окно. ничего. только биение сердца с тишиной сливается, свой бит будто создавая, в ушах отдается. Ваня бы встал уже и ушел куда-нибудь, лишь бы подальше от этого места, да двигаться не может, конечности ему будто ампутировали, совсем ничего не чувствует. Ваня теперь одним себя совсем ощущает, пытается найти ухватиться за что, но дыхание с секундой каждой сильнее только спирает. а в голове все так же засело: как раньше уже не будет.