Между Брайаном и Богом

«Просто месяцы шесть, семь, восемь Пробежали, как день в окне. А потом наступила осень И бежать захотелось мне. От какой-то несносной боли, Голых улиц и площадей. Осень все обостряет, что ли, Раздевает сердца людей. Как оно без бронежилета В листьев бурную круговерть? Если маленькая жизнь — лето. Значит, осень — немного смерть. Просто месяцы шесть, семь, восемь Промелькнули быстрее дня. А потом наступила осень И, похоже, что на меня». Златенция Золотова

      Восемнадцатилетняя Дженни Шольтц старалась не расплакаться, глядя на перрон из вагона поезда, увозившего ее в Филадельфию — к новой жизни, которую так стремилась попробовать на вкус. Но все равно, внутри что-то щемило оттого, как грустно улыбался папа, держа на руках ее трехлетних сестер-близняшек Эмму и Джемму, и как мама старалась сохранять довольный вид. А восьмилетний Алекс не скрывал слез, понимая, что старшая сестра, которая уделяла ему так много внимания, уезжает надолго.       Дженни волновалась: впервые путешествовала самостоятельно, плюс новые джинсы явно были слишком облегающими, и казалось, что все вокруг на нее смотрят. Конечно, она же всегда носила длинные платья… Но, может быть, привыкнет, и это перестанет быть важным?       Филадельфия поразила размахом: в городе жизнь сверкала ярко и эффектно. Поначалу были сомнения: сможет ли она в нее вписаться? Тем более, живя в скромном пансионе, который посоветовала девушка, недавно вернувшаяся в общину. На взгляд Дженни, ожидающей от нового города чего-то невероятного тут же и сразу, там было слишком тихо, спокойно и прилично. Но другую квартиру еще надо найти, как и работу. Родители обещали ежемесячную сумму, достаточную для оплаты проживания, питания и самых необходимых расходов, но на развлечения придется зарабатывать.       Дженни повезло: увидев на соседней улице ателье, набралась смелости и зашла поинтересоваться, не нужна ли швея. Шить она любила и умела — пусть даже только квилты и амишскую одежду, но вряд ли принцип работы сильно отличался. Хозяйка предложила попробовать, и Дженни старалась — пришлось сказать, что не владеет автоматической швейной машиной, но научится быстро.       Как ни странно, сообщение о том, что она выросла в общине, очень помогло — соотечественники слыли людьми серьезными и ответственными, — и Дженни начала трудиться. Ей нравилось. Не прошло и нескольких месяцев, как хозяйка ателье и клиенты начали нахваливать ее на все лады за аккуратность и фантазию. Дженни успела изучить модные тенденции и осмелела настолько, что начала сама придумывать фасоны, чем существенно расширила клиентуру, и это положительно отразилось на зарплате. Хозяйка вздыхала, что ей бы учиться, но куда возьмут с бесполезным аттестатом?       Дженни пошла в вечернюю школу — оказалось, что посещать ее придется не меньше двух лет, только тогда разрешается сдавать экзамены. Но была и хорошая новость: ввиду обстоятельств, можно будет получить грант на дальнейшее образование. И именно тогда Дженнифер Шольтц отчетливо осознала, что не хочет возвращаться домой. Нет! Не примет крещение, хочет приезжать только в гости — и мысли не было, что родители откажутся от нее из-за этого. Наверняка будут убеждать остаться, не настаивая: каждый волен решать сам.       Так что днем работа, почти каждый будний вечер учеба, а в выходные Дженни бегала на дискотеки с живущими по соседству девушками. Еще они вместе ходили в кино — новые подруги были поражены, что Дженни не знакома с таким видом искусства, как, впрочем, и много с чем еще, но активно помогали восполнить пробелы. И в какой-то момент Дженни поняла, что ее жизнь становится такой, как хотелось.       Ей было восемнадцать лет, осень в Филадельфии выдалась на удивление теплой, и в то же время свежей, как все впечатления, которыми был наполнен каждый день. Осталась только одна мечта — влюбиться. И появился Кифф!       Впервые Дженни увидела его, когда шла с автобусной остановки — на машину еще не накопила: высокий парень с копной растрепанных темных волос окинул ее взглядом, в котором не читалось ничего, кроме нахальства. От подобного Дженни обычно краснела, и поспешила прибавить шаг, чтобы это не было заметно. Но пришлось признать, что парень симпатичный, и она была бы не против познакомиться. Дженни удивилась собственным мыслям: никогда раньше в голову, забитую фасонами платьев и математическими формулами, не приходило ничего подобного. А через несколько дней, когда развлекалась на дискотеке, незнакомец небрежно подошел к ней и вытянул из толпы, причем так естественно, что Дженни растерялась и позволила угостить себя коктейлем. А потом пошла танцевать, удивляясь собственной смелости. И пропала…       Кифф — автомеханик в ремонтной мастерской на углу улицы, где располагался пансион - копил на открытие своего дела по ремонту автомобилей и надеялся вернуться в колледж, который бросил по глупости. Он стал частью жизни Дженни, которая через пару недель была влюблена так, как бывает лишь раз в жизни. В самый первый раз. Они практически не расставались, среди недели Кифф приезжал встречать ее после школьных занятий, чтобы погулять вместе до полуночи — в это время пансион закрывался. Дженни так и не переехала — какая разница, где ночевать? Все равно почти не бывала дома.       И тем более не думала об этом теперь, когда появился Кифф… Дженни, сходя с ума от его взглядов и тая от поцелуев, так и не решилась пойти до конца. Было ужасно страшно говорить об этом даже с подругами, не то, что с самим Киффом. Ему вроде бы нравились скромность и застенчивость — говорил же, что она настоящее сокровище. Но подружки постоянно повторяли, что если не уступит, Кифф найдет кого-то сговорчивей. Но нет — по крайней мере, пока.       Он намекал, что скоро переедет из квартиры, которую снимал с двумя приятелями, и, может быть, тогда сможет что-то предложить. Дженни надеялась, что он имел в виду брак. Но как она выйдет замуж без согласия родителей? Не приехав в общину и официально не отказавшись от крещения? Не пригласив на свадьбу? Да и нужно получить хотя бы школьный аттестат и решить вопрос с колледжем. Она же сможет учиться и работать по сокращенному графику и в свободные от занятий дни — хозяйка ателье не хотела терять лучшую швею. Но конкретно они ни о чем не говорили, даже когда Кифф начал присматривать помещение для собственной мастерской.       А потом, почти ровно через год ее жизни в Филадельфии, хозяйка ателье вошла в комнату, где Дженни заканчивала шить шторы, и сказала, чтобы она немедленно бежала в пансион: только что позвонили. Увидев на кухне пастора Бернхардта, Дженни едва не упала: он не мог приехать просто так! А через пятнадцать минут, заливаясь слезами и глотая успокоительные, наспех кидала вещи в чемодан.       

***

      Дженни стояла на месте, которое раньше было задним двором родного дома, и смотрела на обугленные кривые стены. Понимала, что все это выглядит жутко, но ничего не чувствовала. С того самого момента, как вышла из пансиона, внутри все словно окаменело и не желало признавать, что родителей больше нет. Ее пытались убедить, что мама и папа не сгорели заживо, а отравились угарным газом во сне — наверное, не потушили керосиновую лампу, что и стало причиной пожара. И по счастливой случайности — божьей воле, как повторял пастор — сестры и брат избегли страшной участи. Мама приболела, и ее подруга с соседней фермы забрала детей. Ночью праведные труженики спят, и никто не заметил пожара, а к утру все было кончено… Сейчас полиция проводила расследование, а Дженни в доме пастора Бернхардта обнимала плачущих близняшек, не понимающих, где мама и папа, и пыталась поговорить с Алексом. Но слов не было…       Что теперь делать? Как жить? Уложив детей спать, она спустилась на кухню, где пастор молча поставил перед ней кружку с чаем, и начал разговор без предисловий:       — Ты не собиралась возвращаться.       Это был не вопрос, а утверждение. Такое же, как ее выщипанные в ниточку брови и коротко подстриженные волосы, выбеленные до холодного оттенка «блонд». Дженни только кивнула. Молча допила чай, ушла в комнату и почти до самого утра проплакала в подушку. Уехать сразу же после похорон? Близких родственников, к которым можно было бы обратиться за помощью, нет — мама была единственным ребенком, ее отец рано погиб. А второй раз амиши не вступают в брак. Родители отца несколько лет назад умерли, а его сестра в свое время не осталась после румспринга, на общем собрании объявив, что «в гробу видела это средневековье», и больше ни разу не появившись в родном доме. Дженни была уверена, что уродилась в незнакомую тетю…       Община не бросит близняшек и Алекса — после родителей наверняка остались какие-то сбережения, хозяйственные постройки не пострадали, скотина цела, ее можно продать. Она все оставит им. Но как оставить их самих? Девочек с мамиными глазами, Алекса с доброй папиной улыбкой? Взять с собой? А как отнесется к этому Кифф? Мысли о нем Дженни старалась загнать как можно глубже. Готов ли он воспитывать троих маленьких детей? А она на что будет растить их? Неизвестно, на сколько хватит родительских денег…       Ее заработка на всех не достаточно, да и она же собиралась учиться… Кто будет присматривать за братом и сестрами? И как к этому отнесутся социальные службы? Она так и не переехала из пансиона, а туда с детьми нельзя. И куда пойти? Это будет одной из десятка причин, по которым Эмму, Джемму и Алекса заберут в приют или раскидают по приемным семьям. Разве она может допустить такое? Как потом с этим жить?       Утром Дженни покорно надела ненавистное амишское платье, стараясь забыть красивые наряды, купленные или сшитые самой, и постаралась собрать волосы под чепчик. Из зеркала на нее смотрела убитая горем ворона, которую Бог, если он на самом деле есть, заставляет исполнить свой долг. Она останется. Вырастит брата и сестру и, может быть, когда-нибудь…       На похороны супругов Шольтц собралось много народу, но Дженни старалась спрятаться за спины пастора и его жены, не выпуская Джемму, Эмму и Алекса из виду. А когда тела были преданы земле, снова рыдала, не в силах остановиться и не зная, кого на самом деле оплакивает: родителей или собственную загубленную жизнь.       Жители общины говорили, что на днях примутся за строительство нового дома, а пока они могут пожить у любого из них. Возможно, она бы перебралась к подруге, но миссис Бернхардт сказала, что лучше остаться с ними. У Дженни не было сил возразить. Если уж Бог решил оставить ее здесь, наверняка позаботится о том, чтобы все устроилось — не об этом ли напоминал пастор? Ему снова удалось поразить: на следующий день после похорон пастор сообщил, что Крейг Тейлор из соседней общины хочет взять ее в жены. Услышав это, Дженни чуть не уронила посуду, которую мыла. Конечно, прекрасно знала Крейга — его отец, как и ее, слыл замечательным мебельщиком, у них были общие дела.       Крейг был старше года на четыре, и Дженни считала его красивым — но первое одеяло, которое она сама сшила, тоже было красивым… А Бернхардты продолжали заливаться соловьем: Крейг построил собственный дом неподалеку от отцовского, который унаследует, будет воспитывать ее брата и сестер:       — Дженнифер, если согласишься, ваш сосед возьмет землю в аренду, и Алекс сможет вернуться, когда вырастет — ему достанутся хорошо обработанные участки. Крейг — достойный молодой человек, и, похоже, ты давно ему нравишься.       Дженни хотелось вскочить и заорать: «Не нужен мне ваш Крейг!» А на следующий день приехал он сам. Застенчиво мял в руках шляпу и убеждал, что обо всем позаботится. Это было в сентябре, а в ноябре Дженни шила ненавистное голубое платье простого фасона — каждая амишская девушка обязана сама приготовить свадебный наряд, а потом по воскресеньям надевать его. Будь она в Филадельфии и будь это Кифф… Дженни ни разу не написала ему — какой в этом смысл? Они никогда не будут вместе, ее жизнь закончена в девятнадцать лет.       Незадолго до свадьбы, которую отмечали в ее общине все в том же доме пастора, пришлось креститься. С камнем за пазухой и темной злобой в душе. А потом запомнить, что теперь она не Дженни Шольтц, а Дженнифер Тейлор, приехавшая в старую новую жизнь. Родители Крейга — милые и доброжелательные люди, как и все амиши по зову сердца, а не сложившихся обстоятельств — тактично предложили забрать детей на несколько дней, «пока вы разбираете вещи и устраиваетесь». Дженнифер помнила первую ночь «устройства». Впервые укладываясь в постель не в одиночестве, решила, что это уже не она. Просто тело — без души. Хотя душа, наверное, была — иначе откуда эта глухая ненависть к Крейгу, вдруг появившаяся на месте равнодушия?       — У тебя было что-нибудь? Там, в Филадельфии? — спросил муж, которого пока непривычно было так называть.       Дженнифер вздрогнула, не ожидая подобного вопроса, но постаралась, чтобы голос звучал спокойно:       — Целовалась. С парнем, с которым встречалась.       — И ничего больше? — Показалось, или голос Крейга стал настойчивым?       — Можно подумать, ты не собираешься сейчас это проверить!       Главное — не вспоминать о нежных поцелуях Киффа, о словах, что шептал, о его обещаниях. Теперь она никогда не узнает, собирался ли он их сдержать… Не узнает ничего больше, кроме того, что сейчас сделает с ней Крейг! И это будет стыдно, больно и страшно…       В остальном же она никогда не сможет назвать Крейга плохим мужем. Слишком скучным и серьезным — да. Слишком буквально рвавшемся исполнять библейские заветы — тоже. Но он заботился о ее сестрах и брате, не давая почувствовать, что она должна быть безмерно благодарна за это, не сильно загружал работой. Дженнифер не могла бы сказать, что ей тяжело жилось — всего-то, ложась спать, мечтала не проснуться. И такие мысли не покидали ее до тех пор, пока не родился Джастин — чуть больше, чем через год после свадьбы.       

***

      Дженнифер не планировала становиться матерью так рано, но понимала, что это может произойти в любой момент. И родила относительно легко, под присмотром женщины, исполняющей в общине роль акушерки — в больницу обращались только при явных проблемах.       Первые дни Дженнифер не могла наглядеться на сына. Казалось, что если отойдет хотя бы на секунду, с ним обязательно что-то случится. Чуть позже иррациональный страх прошел, и на смену пришли другие тревоги: как все успевать? И как справляются другие женщины? Да хотя бы соседка, у которой четверо родились один за другим. А ведь Анне всего двадцать четыре года! Если бы не шестнадцатилетняя сестра Крейга, Лора, которую отправили ей в помощь, Дженнифер бы точно сошла с ума, пытаясь делать все и сразу…       Потом стало проще: Джастин подрастал и, глядя на него, Дженнифер радовалась, что Крейг — красивый мужчина. Потому что сын унаследовал что-то от нее самой, а что-то — от отца. Это даже в некоторой степени примирило с супругом — то, что он часть Джастина. Хотя обычно, наверное, бывает наоборот? Ребенка воспринимают как частицу мужа…       Со временем брат и сестры, взрослея, помогали по хозяйству — глядя на них, Дженнифер видела, что те абсолютно счастливы в своей среде и наверняка сознательно примут крещение. Позже так и случилось: Алекс вернулся в старую общину, на унаследованную от родителей землю, Эмма и Джемма после румспринга улыбались — «интересное было приключение, но дома лучше», — а потом вышли замуж. Глядя на них, Дженнифер иногда жалела, что ей не досталось такого смирения и любви к Богу и людям.       Джастин же рос другим. Дженнифер это чувствовала, и начала готовить его к новой жизни заранее. Чего стоила, например, тайная покупка учебников для обычной американской школы, когда Джастину исполнилось шесть лет. Конечно, на стол в гостиной она выложила амишскую книгу для обучения грамоте.       — Зачем тебе это? В школе не научится? — проворчал Крейг.       — Ты сам знаешь, что там больше двадцати человек разного возраста в одной комнате — что он поймет? Я уверена, что Джастину надо несколько раз повторять одно и то же. У него плохая память…       — Ну так идите в другую комнату, я пытаюсь посчитать расходы: цены опять поднялись, мы разоримся…       — Подходящий стол только у меня в мастерской… — Дженнифер сделала вид, что растеряна.       — Вот и отправляйтесь туда! Может, стуком машинки вдолбишь в него хотя бы буквы!       Это была победа. И их главный секрет: Джастин соображал более чем прекрасно и схватывал все буквально на лету. К тому же быстро понял, что не стоит демонстрировать свои знания в школе — закончил ее с нормальными оценками, но не выделяясь среди других. Правда, в последние годы учебы и после таковых занимался чаще сам, храня книги под подушкой вместе с принадлежностями для рисования — Крейг решил, что сын уже слишком большой, чтобы торчать в швейной.       Ей удалось вырастить Джастина активным, любознательным и любопытным. А еще добрым, сильным, упрямым и целеустремленным — его общение с девочками и полное отсутствие интереса к чисто мужским делам ни капли не помешали. Дженнифер никогда не говорила «уезжай и не возвращайся», но много рассказывала о своей жизни в Филадельфии и о том, чего не было в их общине. Правда, когда родилась Молли, времени на долгие разговоры стало еще меньше, но семена сомнений прочно были посеяны в детской душе. Она костьми ляжет, но не позволит своим детям погубить жизнь в огороде и коровниках!       Брайана Кинни послал сам Бог — и неважно, есть он или нет. Теперь Брайан доделает за нее всю работу — в этом она уверена! Особенно после того, как застала их целующимися. Джастин будет счастлив — там, за пределами смирения и труда. И когда-нибудь заберет Молли. А ей самой ничего не надо. Время ушло. Останется встречать старость вдвоем с ворчливым Крейгом… Но это будет позже. Сейчас пора ускорить отъезд Джастина: на его страдания смотреть страшно…