Как и твоё

Не забывай оставаться сосредоточенной. Найди энергию. Почувствуй её. Голос Генри ведёт её в темноте, как маяк в незнакомом мире. Её тело приковано к стулу в тренировочной комнате, но её разум сталкивается с чем-то невыразимым в другом месте. Внутри мерцание энергии, обещание света, и она пытается призвать их изо всех сил, что у неё есть. Найди энергию. Почувствуй её. Она так близко, что Одиннадцать может протянуть руку и прикоснуться к ней. Горячие золотистые искры, вспыхивающие, как радиопомехи, зависли прямо за её пальцами. Если бы Оди могла дотянуться — если бы она только могла достаточно сильно постараться — искры были так далеко. Но затем она это делает, цепляется за них, как будто от этого зависит её жизнь. В свою очередь, одна из лампочек в тренировочной комнате гудит. Она, находясь в своём разуме, сжимает в кулаке электрические разряды, вскрикивая, когда они лижут её руку, словно пламя. Но затем оживают вторая и третья лампочка, каждая из которых повинуется её приказу, стремясь преодолеть пропасть между мирами, а затем четвертая… Почувствуй её! А потом... … они гаснут. Её плечи поникли. Пронизывающий холод сменяет тепло в её теле. Она дрожит. Без распыляющего электричества нет ничего, кроме тишины. Потом смех. Резкий и насмешливый в её ушах. Слёзы застилают глаза. Мир вращается. Громкий приказ от кого-то — может быть, Одиннадцатой, чтобы сказать ей, чтобы она убиралась, чтобы никогда больше не быть для них посмешищем, — но она не может заставить свои конечности двигаться, как будто она всего лишь кукла. Кто-то толкает её в плечо, когда перед глазами вспыхивают цвета. Она смутно различает, как папа и Генри что-то говорят друг другу приглушенными голосами. Что они говорят? Она не знает. Не заслуживает. Всё её тело вздрагивает, защищаясь, когда кто-то другой — взрослый? — касается её руки. Она сжимает свою толстовку, доходящую до колен, в кулаки и крепко зажмуривает глаза. На неё будут кричать, она просто знает это, и… — Одиннадцать, милая. — Это Генри, о, это Генри. Он убирает её руки с колен и нежно сжимает их. — Теперь мы одни. Ты в безопасности. Одиннадцать открывает один глаз, на случай, если он лжет, на случай, если он всего лишь Два, притворяющийся милым, чтобы ударить её по лицу, но потом она видит. Генри стоит перед ней на одном колене, его глаза цвета океана и мягки, как волны во время отлива. Он смотрит на неё так, будто она заставляет мир вращаться, но она не делает этого, она не может, не может заставить вращаться даже шестнадцать огней. — Мне жаль. — Эй, — шепчет Генри, убирая одну руку с её колен и роясь в кармане. Он достает носовой платок и поднимает его, чтобы промокнуть кровь под её носом. — Не жалей. Всё в порядке. Почему-то от мягкости его голоса всё становится только хуже. — Я сделала всё, что ты мне сказал. Я сосредоточилась, я попыталась… но, н-но э-это… — Тссс. Расслабься, — Его голос настолько мягок, что у неё начинает болеть грудь. — Сделай глубокий вдох для меня. Ты можешь это сделать? Одиннадцать качает головой. Его прикосновение, его голос и его запах — как соль, как цветы, как любовь — вызывают панику в её животе. Она разочарование для всех. Для своих братьев и сестёр, для папы, для Генри, который верил в неё с самого начала. И вот как она отплатила ему. Она такая, как они сказали. Как все они сказали. — Но они сказали ... они сказали... — Я глупа, я бесполезна и просто напрасная трата времени... Голос Генри внезапно становится грубым. — Не слушай их. Они понятия не имеют, о чём говорят. Одиннадцать перестаёт бормотать, удивлённая и немного напуганная. Она смотрит на него, черты его лица мягкие, но глаза острые и больше не похожи на отлив, а на большую, широкую волну, грозящую поглотить её целиком. Дрожь пробегает по её позвоночнику и вниз, вплоть до кончиков пальцев на ногах. Генри слегка склоняет голову, как будто он смущён своей вспышкой. Он переносит вес на другое колено и снова берёт обе её руки, проводя подушечкой большого пальца по её костяшкам. Его кожа тёплая. Это заставляет её хотеть утонуть в нём. Наконец он поднимает на неё взгляд, и когда их взгляды встречаются, она не может отвести взгляд. — Послушай меня, Одиннадцать. Каждый учится в своём темпе. Ты не неудачница только потому, что тебе нужно делать это медленнее, чем другим. — Его рука скользит по её руке, переворачивая руку Оди так, что кончики её пальцев касаются его внутренней стороны запястья. Она чувствует его пульс, трепещущий прямо под кожей. — Ты чувствуешь моё сердцебиение? — шепчет Генри. Одиннадцать кивает, её горло сжимается. — Как и твоё. — Он позволяет Джейн провести по его внутренней стороне запястья, ощупывая каждую разветвлённую вену, нежное углубление между артериями. — Возможно, у нас есть особые способности, но никогда не забывай, что мы в первую очередь люди, которые падают, получают травмы и ошибаются, но снова встают. Каждый раз. — А ты? — Генри улыбается ярче, чем может гореть любой свет. — Ты делаешь это лучше, чем кто-либо, кого я знаю. Одиннадцать качает головой, но на этот раз это пустой протест. В считанные секунды оно уступает место истине под собой. Слёзы. Они стекают по её щекам в безмолвной печали из-за всего, кем она должна быть и чего не может достичь. — Ты… не думаешь, что я неудачница? Лицо Генри смягчается. — Как я могу? Он протягивает руки, и Одиннадцать не колеблется; она падает на него сразу, и Генри смеётся. Она цепляется за этот глубокий тенор, за ощущение его объятий, сжимающих её, и думает, что, может быть — только может быть — всё будет хорошо.