Хозяин

В тот вечер я стоял перед невзрачным подъездом, дряблой, как старуха, пятиэтажки и ждал, когда меня впустят. Впускать никто не хотел. Я ещё раз постучал в ржавую дверь подвала и поскорее спрятал руку в карман — зима в Энске выдалась на удивление морозной. На этот раз ждать пришлось недолго, полоска глаз появилась за дверью, будто приказ произнесла «Пропуск», я протянул карту гостя, она исчезла и дверь открылась. На входе стоял огромный, с туповатым видом бугай. Он не посмотрел на меня, его взгляд с завистью смотрел за плотную штору, из-за которой раздавался женский смех. Я робко проскочил мимо него и с предвкушением зашёл за штору. Смеялась обнаженная девица, ласково поглаживая гардеробщика по голове. Тот стоял с дурацкой улыбкой и не замечал меня. Я громко откашлялся, но меня никто не заметил. Я стянул шапку, пуховик и замер с ними в обнимку. Меня всё ещё никто не замечал. Подойти к влюблённой парочке я, буду честен, застеснялся. Не зная, как поступить, я решил двигаться дальше с неудобной кладью наперевес. Я спустился по облезлой лестнице, толкнул сгнившую по краям, но сохранившую свой внушительный вид металлическую дверь и оказался внутри. Было темно. Грохотала музыка. У задней стенки в столбе софита крутилась стриптизерша, заслоняемая лысыми затылками внушительных по своим размерам мужиков, справа морским отливом возвышался корабль-бар. Меня всё завораживало. В глубине комната зияла аркой и были видны игровые столы. С противоположной стороны был непрерывный поток мужчин, уводимых девушками в комнаты привата. Всё было обставлено невероятно помпезно и никак не клеилось с образом постепенно умирающего города. Но он был там, снаружи. А здесь струилась жизнь. Об этом притоне ходили легенды, ещё более легендарным должен был быть его хозяин, который умудрялся всё это содержать в полутайне. Если бы я смог пролить свет на его личность, моя карьера была бы спасена. Наверное, от восторга и предвкушения у меня приоткрылся рот, и потому подошедшая ко мне практически полностью обнажённая девица засмеялась, разглядывая меня. — Дорогой, — голос у неё был бархатистый, нежный и с лёгкостью, отвлёкся на него, — Ты у нас первый раз? — она подхватила мои вещи, — Отдай это мне и отправляйся отдыхать. Вещи исчезли из моих рук, и я испугался, что меня могут ограбить: документы и деньги были внутри, но кто-то подхватил меня под локоть и повёл меня к бару, рассыпаясь звонким смехом. Это была негритянка с вычурно ярким гримом, покрытая серебряными блестками. Я хотел с ней заговорить, но она подтолкнула меня к бару и растворилась в толпе. – Первый раз? – прозвучал крепкий и приветливый мужской голос за спиной. Я обернулся. Передо мной стоял невероятно светлый по своей натуре парень. Очень захотелось рассказать ему всю свою жизнь и пожаловаться на придуманные проблемы. Он уже наливал мне какой-то коктейль. Причем делал это безо всяких заморочек, а просто и по делу. Все было в его движении идеально отточено, и трубочка упала в стакан прямо передо мной. – Bonn Appetit! – улыбнулся бармен. – Спасибо… – засмущался я. Я взял коктейль и захотел его попробовать, но вдруг раздался грохот из соседней комнаты, где до этого играли господа различной величины, четверо мужчин в чёрных куртках выносили поражающего своими размерами багрового от выпивки генерала. Вместо бровей у него были две жировые складки, из маленького ротика, терявшегося среди огромных щек этого монстра, одновременно текла вязкая слюна и неразборчивые бормотания. Я посмотрел на танцовщиц, но они будто бы не замечали происходящего и продолжали кружится вокруг шестов или перед посетителями притона. Четыре, насколько я смог разглядеть, кавказца бросили тело перед баром и один из них позвал пятого на непонятном мне языке. Пятый вышел из толпы. Его тело было настолько высушенным и загоревшим, что можно было подумать, что его только что вынули из духовки. Он твердой походкой подошёл к генералу и сел перед ним на корточки. Его товарищ поднял лицо генерала с пола, но тот ничего не понимал, и лишь мелкие глазки метались в узеньких глазницах. — Генерал, отдай деньги, — сказал главный, на что генерал яростно замотал головой, а потом громко завыл: — К бооооууууу! За стенкой послышалось, как подскочили человек сорок, и я уж подумал, что сейчас начнётся драка, но вслед за этим я услышал, как вальяжно встало столько же народа. Кавказцы, общавшиеся с генералом, посмотрели в сторону второй комнаты небрежно отпустили его голову, и она с характерно пустым звуком упала на пол. — Опять попытались Николаича вынести? — заметил статный мужчина рядом со мной. Я долго пытался понять, кого он называет Николаичем, а когда понял, то нервно кивнул. — Вижу Вы тут впервые, — мужчина опять обратился ко мне, — давайте я Вас угощу. Он встал и махнул рукой. Я послушно последовал за ним, он зашёл в кабинет, отделенный от остального зала тяжёлыми шторами. Он сел вглубь, а я перед ним, оказавшись спиной перед самым выходом. Неожиданно я подумал, что так будет удобнее сбежать. И ещё больше испугался от появления такой мысли у себя в голове. – Боитесь их? – голос у моего собеседника был глубоким и приятным– Правильно, что так делаете. Я тоже боюсь. Он внимательно посмотрел на меня. — Знают черти, что и когда подать, — усмехнулся старик, — Я вижу, что Вам крайне неуютно в моей компании, но это ничего, слишком много и слишком быстро всё происходит в этом месте. — Надо остановиться и выпить, —мой собеседник говорил протяжно и сильно окая, будто начал читать лекцию, а не сидит в самом элитном месте этого города, — Надеюсь, Вы не успели попробовать эту дрянь? — я энергично замотал головой, — Нам бы водочки с огурчиками, — я был уверен, что никто не слышал его слов, но тут же появились пафосные пингвины-официанты и подали на стол запотевший графин, две рюмки и пёструю банку солёных огурцов. — И свет, дорогой — обратился к одному из пингвинов мой собеседник, — Чуть-чуть поярче, — стало светлее, — Замечательно. Официанты вышли, вместе с ними исчез и мой стакан с коктейлем. Я ещё раз посмотрел на моего собеседника, незаметно моему глазу он сильно постарел. Но эта старость не схватила его за горло, как хулиганы в подворотне, наоборот, она его расслабила. Было видно, как мой собеседник наслаждается изменением своего облика. Он, трясущимися руками вцепился в графинчик и начал наливать водку. Графинчик не трясся, а холодно и чётко отлил и мне, и старику по половине рюмке, после чего плавно приземлился на стол. Я пододвинул рюмку поближе к себе и крепко сжал её, чтобы она никуда не делась. — Ну-с, за знакомство! — произнёс ясным голосом старик и выпил рюмку. Я повторил за ним. — Как Вас, молодой человек, звать-то? — спросил старик и начал сверлить меня через монокль взглядом, — Хотя-с, давайте я сам угадаю? — он ещё раз посмотрел на меня, будто перепроверяя я перед ним или не я, — Будешь Сашей. Я тут же кивнул. Только потом я сообразил, что меня действительно зовут Александр. Старик заулыбался: — Ну тогда, ещё по одной! И опять графинчик запарил над столом, аккуратно разливая серебряную тянучку по рюмкам. И мы опять выпили, и опять старик уставился на меня. И опять я не мог говорить, потому что что-то холодное и цепкое оплело мои губы, превратив их в бесполезный кусок плоти. — Александр, это уже неприлично. Вы всё время молчите, хотя я понимаю Ваше состояние, но давайте же уже нарушим тишину с Вашей стороны, — зажужжал старик, — Скажите мне, кто я? Я посмотрел на старика, на его монокль и только сейчас понял, что глаза старика мутные. Их хрусталик и радужка расплылись в неясном пятне, которое у нормальных людей называется глазом, а монокль — это всего лишь фикция. Я всмотрелся в старика внимательнее, его руки лежали на столе, рукава белой рубашки были засучены и на левом предплечье виднелся номер 666. Я мотнул головой и номер пропал. Тогда я ещё раз посмотрел на невозможное лицо старика и увидел, сколько в этом лице осознанности, что несмотря на всю свою немощность, этот человек понимал, что и когда он делает, и что сейчас лишь по воле случая, он в таком бедственном положении. Но случай переменится, и он снова буде блистать на арене и умоется кровью невинно убиенных. Саша ещё раз мотнул головой. — Ваша догадка верна, молодой человек, — скривились старческие губы, утягивая за собой всё лицо, — Вам необязательно называть ни одно из моих имён, давайте ограничимся каким-нибудь прозвищем. Допустим, Иван Васильевич, — он замолчал, и его лицо вновь распрямилось, — Как видите, я всегда был спорной фигурой. Давайте, за это выпьем. Я уже не кивал. Я не мог, оцепенение пробежало по всему моему телу и остановилось в каждом мускуле, не давая даже крови шелохнуться в моих сосудах. Мы выпили. — Может быть, у Вас есть вопросы? — старик повернул голову в мою сторону и теперь надо было что-то произнести. И от этого «надо» я почувствовал весь свой организм, который вопил, что точно не надо ничего спрашивать, что язык даже не будет пытаться повернуться, пока это чудовище рядом. — Я… — в горле пересохло, — Я… — откашлялся, — Я не могу, — горло сдавило мясистое кольцо боли. Старик расхохотался противно, бесхребетно, сломано. — Я тоже, — его смех перебил его, — Я тоже здесь бессилен, — безобразная старческая улыбка оттолкнула мой взгляд, и я уставился в стол. — Насколько я могу судить, Вы, молодой человек, писатель, — я никак не реагировал на это, — Так напишите об этом. И обязательно напишите, что я бессилен! — он опять захрипел подобием смеха, и его речь стала сбивчива, — Никогда не мог представить, что это произойдёт. Но вы смогли меня победить. Я попран. Я боюсь. Это невероятно. Обязательно запишите это. У Вас наверняка получится это красиво, — старик задумался, не замечая, что из глаза выпал бесполезный монокль, — Хотя… Нет, не получится. В любом толковом произведении должен быть дьявол, а его теперь нет. Простите, но я не смог вам помочь. Я поднял глаза. Старик всё также сидел передо мной, слепыми глазами уставившись куда-то в сторону. — Ну что ж, давайте на посошок, — он долил графин между рюмками поровну, выпил и умер. Меня это не удивило. Я всё понимал. Я спокойно вышел к играющим, за мной заплыли пингвины-официанты. Я посмотрел на столы: сидели те же, также играли, ставки поменялись и вместо дорогих железок, между игроками курсировали папки с детскими фотографиями. Стало жутко, и я поскорее вышел.