Письмо находит адресата

      — Босс, вам пока не стоит показываться на людях, — пытался образумить Достоевского Гоголь. Они стояли у дверного проема основного помещения временного "офиса" Крыс, выходящего в коридор.         Федор был одет в черные твидовые брюки, шелковую рубашку такого же цвета и темно-лиловый плащ, напоминавший крылья, когда Достоевский шел. Брюнет смотрел на одного из своих секретарей внимательным предупреждающим взглядом.         Гоголь же выглядел очень измотанным и уставшим, нервным и даже немного напуганным, даром что изо всех сил пытался это скрыть.         — Тем более вы же сами говорили, что всем нам нужно залечь на дно, — неуверенно, но решительно присоединился к уговорам Сигма. Его длинные волосы беспорядочно топорщились по сторонам, местами даже были спутаны — видимо, мужчина сегодня еще не притрагивался к расческе.         — Что-то такое говорил, — обреченным голосом согласился Федор. Но так просто сдаваться он не хотел, да и, честно признаться, не умел. Поэтому в следующий миг его голос принял привычную неоспоримую и временами жестокую твердость: — Вы будете сидеть здесь тихо и носа без моего разрешения за дверь не высунете. А я пойду прогуляюсь. Скажем, до почты.         — Но…         — Никаких но, Николай Гоголь. Уж я могу постоять за себя в случае чего, поверь.         И, на прощание оглядев своих растерянных подчиненных взглядом, в один момент отсекающим любые возражения, лихо взмахнув краем плаща, Федор скрылся в проходе, ведущем к выходу из их укрытия. Еще долго слышалась его недовольная поступь шагов.         Гоголь и Сигма лишь переглянулись и, синхронно вздохнув, отправились на свои рабочие места.         А что им еще оставалось делать?  

* * *

        Федор закрыл за собой тяжелую железную дверь, обклеенную всевозможными картинками, и наконец вдохнул полной грудью. Свежий воздух приятно кружил голову и дарил ощущение какой-то пьянещей, сумасшедшей свободы.         Он не выходил за пределы их укрытия уже несколько месяцев, и все это захолустье успело ему, мягко говоря, осточертеть.         И теперь Достоевский все никак не мог поверить, что он наконец-то дышит этим пыльным городским воздухом с ноткой морской солености, у него под ногами разбитый асфальт, и над головой ничего лишнего нет.         И, что, пожалуй, самое важное — за ним совсем никто не гонится.         Федор закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям, делая вдох за вдохом.         Ступни покалывало нетерпение, и Достоевский, медленно открыв глаза, сделал шаг. И еще один. И еще. Ноги размеренно отталкивались от земли сами собой, Федор не прилагал никаких усилий, а темп шагов все нарастал…         Бежать Достоевский себе не позволил, рассудив, что ни к чему привлекать к себе лишнее внимание. Поэтому он ограничился быстрым шагом. Плащ развевался за его спиной, и вправду напоминая взмахи крыльев, темные пряди волос растрепывал встречный ветер. Глаза жадно оглядывали переулки и аллеи, цветочные клумбы и машины, фонарные столбы и случайных прохожих — все, что попадалось в поле зрения.         На самом деле он вырвался из цепких и надоедливых объятий убежища не только для этого.         Он как-то совершенно забыл о всех своих родственниках, оставшихся в его родной стране, и теперь совесть начинала весело сгрызать его существо за это.         Как раз на днях он закончил часть своей рукописи — ведь все его грандиозные идеи были разрушены, и он переживал свою неудачу, прячась от самого себя в расцветающем мире очередного девственно чистого листа бумаги.         Словом, обстоятельства единогласно решили, что Федору необходимо сделать родным приятное — и отправить им не только весточку о своем здоровье, но и первые главы его нового романа.         В кармане позвякивали предусмотрительно захваченные с собой деньги на конверт и марку, но ни одно почтовое отделение пока не хотело попадаться Федору на глаза.         Развлекая себя разными интересными мыслями, Федор придумывал, что бы он сделал, если бы прямо сейчас увидел идущего навстречу… ну, взять хотя бы Дазая, того самого Дазая Осаму. Что бы Достоевский ему сказал, как бы невзначай коснулся его руки, как бы показал ему свою рукопись, которую даже Гоголь с Сигмой еще не видели… И как бы на протяжении всей встречи где-то внутри него, Федора, гулко и быстро стучало сердце, растекалось тепло и внуренности щекотали шаловливые крылья бабочек…         Отрешенный взгляд вдруг сфокусировался и наткнулся на белую вывеску с синей надписью, которая гласила "Почта".         Федор радостно фыркнул и, без особого труда распахнув перед собой дверь, прошел в отделение. Звякнул колокольчик.         В помещении было довольно душно несмотря на настежь открытое окно. У приемной стойки сидела лишь полненькая дама средних лет. Ее волосы были туго стянуты в немного неряшливый пучок на затылке, на носу были съехавшие очки в массивной оправе, вокруг глаз, словно лучики солнца, светились тонкие морщинки. Услышав хлопок двери и навязчивый перезвон колокольчика, женщина подняла взгляд, попутно быстрым жестом поправляя очки за дужку.         — Здравствуйте, — вежливо поздоровался Достоевский, стянув с макушки белую шапку-ушанку и небрежно сунув ее в просторный карман плаща. — Мне нужно отправить письмо в Россию. Это возможно?         — Здравствуйте, молодой человек, — низким голосом поприветствовала посетителя дама, смерив его взглядом. По всей видимости, никаких подозрений Федор у нее пока не вызвал, но брови у женщины так и остались нахмуренными. — Да, вполне. Будет стоить, гм, * йен.         Федор пропустил цену мимо ушей — вот уж что его абсолютно не волновало.         — Мне бы еще конверт побольше и подходящую марочку, — обворожительно улыбнулся брюнет. — Пожалуйста.         Сотрудница будто нехотя наклонилась и вытащила из своего стола с множеством ящиков простой, но на вид вместительный белоснежный конверт и такую же простую, без изысков марку, после чего выложила все это богатство на стойку перед Федором, требовательно глядя на него из-под вновь сползших к кончику носа очков:         — С вас * йен.         Достоевский молча выложил на стол несколько купюр, при виде которых почтольонша тихо, но удовлетворенно хмыкнула.         — Сдачи не надо.         Решив, что этого более чем достаточно — дамочка ему определенно не нравилась, — он подошел к свободному высокому столику (впрочем, сейчас они все были свободны) с треснувшей синей ручкой на пружинке и положил на него только что купленный конверт с маркой. Порывшись в недрах своих карманов, Федор извлек оттуда сложенный вчетверо листок и пачку бумаги, перевязанную бечевкой.         "Все же поместится, да?" — запоздало подумал мужчина.         Он раскрыл новехонький, похрустывающий конверт и вложил в него сначала письмо, а потом кипу листов — рукопись. Конверт моментально распух и потяжелел, но Федору удалось его аккуратно запечатать. Он заполнил форму на лицевой стороне: кому письмо, куда, от кого. В поле для обратного адреса он вписал адрес почтового отделения, в котором сейчас находился. Мало ли какие люди работают на почте: может, кто-то из них жаждет придушить Достоевского или, скажем, перерезать ему глотку. Да и, в конце концов, постоянного адреса у него пока что нет и в ближайшие месяцы наверняка не предвидится.         Когда последний штрих — марка — был успешно завершен, Федор еще раз внимательно осмотрел конверт и, подойдя к стойке, протянул письмо сотруднице. Та чуть ли не выдернула конверт из его рук — Федор еле сдерживал себя от того, чтобы не начать бомбардировку дамочки едкими фразами, — мельком прочла заполненные строки формы, усмехнулась, увидев адрес своего отделения, но никак это не прокомментировала.         — Что ж… Идти будет долго, вы знаете об этом? — Ее голос уже не звучал так зловеще-раздраженно.         — Разумеется, — кивнул головой Федор.         Сотрудница почты повторила его движение и вдруг улыбнулась ему. Достоевский немного растерялся, но тут же взял себя в руки. А дама тем временем уже отвернулась и стала сосредоточенно оглядывать стеллаж, где лежали разномастные письма и посылки, видимо, готовые к отправке.         — Спасибо вам. До свидания, — спокойно попрощался Федор с женской спиной и, крутанувшись на каблуках, направился к двери.         Он взялся за ручку, но открыть дверь не успел — его окликнул низкий и немного надтреснутый голос его полненькой собеседницы.         — Постойте! — Она вернулась к стойке, что-то сжимая в руке. — Вы ведь Федор Достоевский, так?         Федор обернулся, изумленно вскинул изящную бровь и утвердительно кивнул.         — У меня есть для вас письмо.         Сначала Федору очень захотелось безумно рассмеяться ей в лицо: не она ли три минуты назад уверяла его, что письмо из Японии в Россию будет идти черт знает сколько времени? Но, глядя в ее искренние, серьезные глаза, брюнет успокоился и лишь скривил губы в недоверчивой усмешке.         — Для меня? Вы уверены?         — Абсолютно, — откликнулась дама.         Достоевский пожал плечами.         Женщина через стойку протянула ему конверт — очки вновь начали сползать с ее крючковатого носа. Федор, съедаемый интересом, легким движением подхватил письмо. В его руках оказался почти такой же конверт, какой он сам подписывал несколько минут назад, но на этом не было марки — место для нее зияло грязноватой белизной плотной бумаги, — да и был он в несколько раз тоньше.         Кратко поблагодарив даму и еще раз попрощавшись, мужчина вышел на улицу, находу нахлобучивая шапку. Его сердце внезапно сдавило какое-то нехорошее предчувствие.  Что-то в этом письме было такое…         Изнывая от нетерпения, он уже было разорвал конверт, но в последний момент одернул себя и решил сперва где-нибудь присесть. Как назло нигде поблизости не виднелось ни одной скамейки.         Федор пошел вниз по улице, бдительно поглядывая по сторонам — он искал какое-нибудь место, которое… как-то отзовется в душе. Да, пожалуй, именно такое.         Почему-то Федору казалось, что это письмо что-то неотвратимо в нем изменит. В нем и в его судьбе.         Вскоре Достоевский вышел к берегу реки и замедлил шаг.         Ему почудилось, что письмо в его руке стало горячим и как-то дернулось.         Нет, глупости.         Оно стало теплее от жара его ладоней, а дернулся не конверт, а его собственная рука.         По спине забегали мурашки, дыхание неконтролируемо участилось, не поспевая за разгоняющимся пульсом.         Федор хмыкнул и подумал, что это, наверное, знак. И не спеша направился к берегу, чтобы присесть на густо разросшуюся траву.         Когда он опустился на корточки, рука вновь странно дрогнула, выдавая волнение Федора.         Он глубоко вздохнул и ногтем поддел краешек конверта. Бумага с явным нежеланием поддалась, и вот в его руках трепещет сложенный пополам лист.               Подписи на конверте Федор так и не просмотрел.         Достоевский еще раз прикрыл глаза с подрагивающими ресницами. Постарался собраться, уверяя свое сознание, что ничего такого в этом маленьком письме нет и быть не может.         Брюнет открывает глаза и решительно разворачивает листок.  

"Здравствуйте, Федор-сан! Вы, должно быть, меня не знаете, но пишет Вам Ацуши Накаджима, один из сотрудников Вооружённого Детективного Агенства.

Надеюсь, Вы пребываете в добром здравии.

Мне очень больно говорить об этом, но я вынужден сообщить Вам, что Дазая Осаму больше нет в живых…"

        В глазах у Федора мгновенно потемнело. Дыхание еще сильнее сбилось. Пульс несся куда-то в неизведанные дали с невообразимой скоростью.         Достоевский, чуть ли не впервые в жизни не веря своему зрению, перечитал начало письма еще раз. И еще.         Голову пронзила пылающая, обжигающая мысль, отдаваясь невыносимой горечью во рту. "Не успел, опять не успел!"         Снова запнувшись об это "нет в живых", Федор заставил себя читать дальше.  

"…Он совершил самоубийство. И оставил Вам некоторого рода… послание, поручив мне передать его Вам. А так как я не смог найти Вас, чтобы встретиться лично, я оставил его на почте, в надежде, что Вы там когда-нибудь окажетесь.

Впрочем, если Вы сейчас это читаете, Вы и так все знаете.

Я вложил письмо Дазай-сана в этот конверт.

 

Понимаю, это кажется Вам злой шуткой, но все же, проверьте его. Проверьте конверт."

        Федора трясло. Происходящее казалось ему кошмарным сном. Из тех, когда хочешь, но никак не можешь проснуться.         Но что-то подсказывало ему, что парнишка, написавший это письмо, не соврал.         Хоть Достоевскому хотелось, ужасно хотелось изо всех сил закричать, что все это отвратительная шутка, неумелая насмешка, и вообще жизнь слишком невыносима.         Дрожащими пальцами Федор встряхнул конверт. И оттуда действительно вывалился небольшой листочек бумаги, опустившись мужчине на колени.         Федор никогда не видел почерка Дазая, но эта надпись, Федор Достоевский, определённо была сделана его забинтованой рукой.         Именно таким представлял себе Федор этот почерк: небрежно-угловатый, но в то же время аккуратный.         Федор уже и сам не помнил: листок сам раскрылся или он, Федор, развернул его?         Но слова, написанные там, навеки врезались ему в память. И даже если бы он очень захотел, он бы не смог от них избавиться.  

"Наверное, я не так уж много знал о тебе, Федор. Но одно я знал и знаю точно. У тебя до жути классная шапка. Подаришь когда-нибудь?"

        Федор будто наяву видел эту ухмылку на губах шатена, пока тот писал последнюю фразу.         Ухмылку, ради которой Федор был готов валяться у ног ее обладателя и целовать его ступни.       Ухмылку, которую так любил и чуть ли не боготворил.         Он все держал в мелко трясущихся руках этот клочок бумаги и перечитывал его, раз за разом.         На послание откуда-то сверху упала капля.         Другая.         Третья.         Чернила расплывались, но Федору было все равно. Он и так помнил каждое слово.         Ему было плевать даже на то, что дождь мочит и его самого. Хотя в любой другой ситуации Федор бы уже давно скрылся под какой-нибудь крышей: дождь он любил, но промокать ненавидел.         Где-то вдали послышался раскат грома. На Йокогаму надвигалась первая в этом сезоне гроза.