Не двигайся

Жизнь его дождалась. Стоило ей на пару минут перестать двигаться, задержать дыхание и дать себя изучить, Арсений понял, как вернуться в ритм, как подстроиться под вихрь её танца. Происходило мало того, что можно было бы записать в графу «работа», много того, что попадало в пункт «отдых» — и ему даже не верилось, что такое возможно. «Амбассадор развлечений» всецело справлялся со своей задачей: таскал в освободившиеся от дел вечера их то в рестораны, приучая есть на публике, то на концерты классической и не очень музыки, показывая, что вне дома было не так уж страшно. Потому что в руке была родная, всегда чуть влажная, рука, за которой он шёл в любую сторону с завидной готовностью. Вернулись посиделки с Серёжей, который через пару недель почти полного прекращения общения вдруг вернулся с толпой извинений и грузом вины, а еще с усталостью от свадебных хлопот, что множились изо дня в день. В это время, чтобы лишний раз не пересекаться, Антон уезжал с Юлей, внезапно обретшей в лице того лучшую подружку, на поиски платья для торжества, а после, вместо чтения на ночь, взахлёб рассказывал, какие потрясающие материалы они находили в магазинах. Помощь юноши сложно было переоценить, но в окончательный шок все трое впали, когда тот взялся перешивать под невесту выбранную вещь, наконец найдя, куда деть тягу к дизайну. Эта новая, полная событий и разговоров жизнь всё ещё оставалась покрыта туманом, темнотой погасшей лампочки, тем самым становясь похожей на чёрно-белый нуарный фильм, не имея при этом главной черты жанра — пессимизма. Всё было интересно, всё манило в равной степени — и выходы в мир, и почти самостоятельное мытьё посуды, и помощь с выбором живых цветов для праздника любви, которые слепой почти научился различать наощупь. Стресса стало меньше, свободного времени — больше, потому он под успокаивающие мантры психолога с ужасом ждал дня, когда пресловутый туман рассеется и реальность вернётся в глухие зрачки. И дождался. Проснувшись от внезапной яркости окружающей обстановки одним утром, Арсений запаниковал, отказался открыть глаза. Вокруг был свет. Солнечный — тоскливый, по-осеннему блёклый и уставший, а всё же свет, который он точно увидит, когда распахнёт веки. Однако далеко не обстановку комнаты хотелось рассмотреть первой, потому, крепче прижав к себе тонкую талию спавшего парня, мужчина уткнулся носом в острые косточки позвоночника на загривке. «Первым, с чем я встречусь заново, должен быть ты». Чужая кожа и правда была не столько бежевой, сколько молочной, бледной, такой же нежной на вид, как и по ощущениям. Справа, над лопаткой, виднелась крупная родинка, к которой он без раздумий приложился губами, как к самой большой драгоценности. Весь его человек казался одной большой ценностью, попавшей в руки благодаря счастливой случайности. Удивили волосы, действительно русые, беспорядочно вившиеся и немного примятые сейчас подушкой. Мужчина несмело тронул угловатое плечо, развернул юношу, чтобы наконец упиться чужими чертами. Тот не проснулся, покорно меняя положение под слабым напором, и обвил его рукой, чтобы прижать поближе, потом приподнял подбородок, словно позволяя себя разглядеть. «Не таким должно быть твоё лицо» укололо сердце и заставило пальцы подрагивать. Это были бы красивые линии, тоже немного подростковые, наивно-детские, если бы не шрамы. Красные и побелевшие, со следами от стежков хирургической нити и заросшие самостоятельно, выпуклые и безобъёмные, но все — избороздившие скулы, нос, щёки, лоб с одинаковой жестокостью. Смотреть на подобное было страшно. Не имея ничего общего с уродством, Антон испугал обретшие зрение глаза. Сколько всего тому довелось вынести, чтобы иметь теперь столько изъянов? На место разом встали и бесконечные временные работы, и непринятие со стороны его сотрудников, и первый испуг друга, который, видимо, намеревался когда-то предупредить, уберечь, и вечный запах мази от ран, и взятое с него обещание не обсуждать юношу ни с кем, и то, что того долгое время не касались. Всё было так понятно и логично, что мужчине стало до застрявшей в горле тошноты мерзко, но не от увиденного, а от собственных мыслей. «Не таким должно быть это чудесное лицо, моё тёплое солнце. Мне жаль. Так жаль, Господи». Хотелось то ли выть, то ли плакать, то ли смеяться — Арсения захватила истерика, но он лишь бережно поправил чужую непослушную чёлку, пока в голове крутился на повторе разговор на кухне. Тот самый, когда парень честно признался во мнении, что от того откажутся, как только прозреют. Видимо, не раз уже отказывались раньше. И это тоже, к сожалению, стало понятно. Тело охватил жар, пальцы всё никак не могли отпустить мягкие волосы, пока мозг в попытке переварить информацию давился и кашлял болью в висках. — Ты чего проснулся? До будильника ещё есть время, — улыбнулись родные пухлые губы. Он не смог ответить и молча впитывал то, что видел, пытаясь это осознать. — Арсень? Веки, обрамлённые густыми светлыми ресницами, распахнулись. Мужчина узнал наконец, как второй на него смотрел — с тихой нежностью, даже, наверное, восхищением и… любовью. Самой искренней и чистой, что доводилось встречать. Воздух застрял в лёгких, рот нашёл в организме силы, чтобы всё же открыться и начать издавать звуки: — Знаешь, у тебя ведь не серые глаза, а зелёные. В ту же секунду улыбка пропала, лицо сожителя исказил животный страх, зрачки сузились до мелких чёрных точек. Тот резко отшатнулся, потом и вовсе вскочил с кровати. Резкими, рваными движениями хватал из шкафа — первую попавшуюся толстовку и домашние штаны, с дивана — рюкзак. И стремительно скрылся в коридоре. Антон сбегал. — Да стой ты, Боже мой, — только и успел он бросить в чужую спину, подрываясь следом, но слова утонули в звучном хлопке входной двери. Где-то вдалеке, на лестничной клетке, скрипнул лифт. Мужчина бессмысленно стоял в прихожей, вытягивая руки в попытке догнать, успокоить, попробовать поговорить, точно зная, что уже не успеет. И беспомощно сотрясался под гнётом навязчивой мысли, что не понимал, хотел ли на самом деле догонять и разговаривать. Может, парень был прав когда-то, и стоило благодарить за то, что его избавили от неловкого обсуждения? Может, психолог был прав, и он не осознавал до конца, как далеко они зашли? Может, даже Серёжа был прав в своих попытках предостеречь и раскрыть невидящие глаза, объективность которых была погребена в равной мере и под слепотой, и под влюблённостью в того, кого он даже представить не мог? Арсений осел на пол бесцветной пылью, прижав колени к груди. Допустим, они все были правы, но что ему теперь делать-то?

***

В квартире не нашлось документов, номеров телефона, да и вообще ничего, по чему можно было бы отыскать сбежавшего. Он даже не знал, где тот жил до того, как переехал к нему, и только тихо согревал своё слабо бившееся сердце, возвращаясь вечерами домой и находя чужие вещи на местах — значит, ушёл не окончательно, хотя имел запасные ключи, дававшие возможность вывезти своё добро в его отсутствие. Все нужные отчёты и таблицы продолжали исправно приходить на почту, его или подчинённых, пусть были написаны в неизвестном месте. Мужчина нервно шатался по кабинету уже трое суток, разрешая себе лишь перерывы на сон и еду, под пристальными взглядами директора по персоналу и психолога, что отказывался его оставлять то ли из сочувствия и солидарности, то ли из профессионального беспокойства. — Дим, найди мне его, умоляю. У тебя же есть свои каналы? Есть данные о предыдущих местах работы? Хоть где-то он же должен был оставить номер телефона для связи или адрес! — Я перекопал всё, включая страховку и трудовые договоры за последние два года, но информации нет, будто Антон Андреевич не существовал, — виновато шептал тот по сотому кругу. Все, кажется, понимали, что работа застопорилась до тех пор, пока зам не будет найден. — Перестань ты мельтешить уже, а! — вскинулся Паша, притормозив его за запястье. — Никуда твой паренёк не денется, дай ему пару дней. — Дал. Трое суток. За это время наверняка можно было всё взвесить, — он устало сжал переносицу. — У меня нервной системы как факта уже просто нет, извини. Вернувшееся зрение не шокировало и не озадачивало, видимо, на фоне потрясений позначительнее. Само собой, они успели проговорить ситуацию и переворошить в нём самом чувства и мысли, чтобы прийти к обнадёживающему пониманию, что юноша не перестал быть ценным и родным, что всё же был ему нужен. Пусть со шрамами на всё лицо и обоснованным страхом быть отвергнутым, но нужен. — Правильно я понял, что у вас его трудовая книжка? — продолжал врач-друг, насильно усаживая метавшегося отца всея компании на соседнее кресло и обращаясь скорее к третьему человеку, сохранявшему адекватность. — Так точно. — Ну, значит, явится твой блудный сын как минимум за ней. — А если я не застану его приход? — снова поднялся, нервно одёрнул края цветастого вязаного пуловера, одолженного из общего гардероба. — Арсений Сергеевич, — директор подошёл почти вплотную и опустил руку на его плечо, — при всём уважении, весь офис на ушах стоит и моментально донесёт, как только Ваш заместитель войдёт в здание. Если Вы не заметили, работа почти встала, потому что все сидят на низком старте. — Передай им всем, чтобы возвращались к делам, — огрызнулся он, а после всё же скромно улыбнулся. — И мою благодарность. Дверь шумно распахнулась без стука, на пороге стоял лучший друг и как будто бы гневно озирался по сторонам: — Оставьте нас одних. — Борисович, если ты собрался выяснять отношения, я бы не советовал… — встрял психолог, но того оборвали на середине фразы. — Вон. Сейчас же, — хрустнули зло в ответ, кивком головы указав на выход. Мужчины переглянулись молча, но всё же покинули кабинет. Серёжа пожал протянутую несмело руку и опустился на кожаное кресло, проскрипев то ли материалом, то ли коленями. Сам он остался стоять, переминаясь с ноги на ногу и не зная, с чего начать. — Не очень хочу сейчас слушать тираду о том, что ты пытался меня предупредить. Серьёзно, я признателен, но как-нибудь в другой раз, ладно? — Можешь думать обо мне, как тебе угодно, только не делай из меня врага народа. — Даже не пытался. Ты в любом случае близкий мне человек. — И на том спасибо, — криво ухмыльнулся собеседник, сложил руки на груди. — Уже в курсе? Вся компания знает, что ты потерял своего этого. Странно, но ни в голосе, ни в хмуром взгляде карих глаз не звучало осуждения — лишь пугающая серьёзность. — Да, мне сообщили. А ты как узнал? — Арсений осознавал, что вопрос был глупый, но никак не мог понять, к чему клонил бывший сопровождающий. — От Юли. — Понятно. И зачем пришёл, если не отчитывать и не капать на мозг? — Она тебя всё еще побаивается, так что я тут скорее в роли почтового голубя, — тот вытащил из кармана смятую бумажку и протянул ему. — Что это? — Номер телефона. Как ты мог заметить, они за последний месяц типа подружились. Антон оставил ей свой контакт, — и правда: на нежно-голубом листке оказались цифры, написанные мелким женским почерком. Он с недоверием оглядывал предмет, запутавшись окончательно. — Спасибо. Могу ли я спросить, почему ты помогаешь? Из-за неё? — Из-за тебя, — скрежетнули ему, тоскливо улыбаясь. — Свадьба уже в эту субботу. И что-то мне подсказывает, что один ты просто откажешься идти даже при всей любви ко мне. — Давно, кстати, хотел спросить, не будешь ли ты против, если… — Не буду. Он — часть тебя, пусть понять это мне не дано. Жизнь твоя, решения и выбор — тоже. Я могу только стоять рядом и принимать всё как данность. — Серёнь… — Потом отблагодаришь, — покачали головой в ответ. — У тебя двое суток на поиск своего этого, а потом будьте добры явиться в назначенное время. Раз любишь, из-под земли достань, если требуется. Ни я, ни Павел Алексеевич с Димой не сможем сделать это за тебя. Нас он просто не послушает. — Знаешь, — Арсений обессиленно опустился рядом, сложившись, как карточный домик, — мне уже кажется, что и меня слушать не станут. — Не моя проблема. Как ты тогда сказал? «Разбирайтесь сами»? — друг поднялся, и обернулся уже у двери, хитро ухмыляясь и обнажая неестественно белые зубы. — Двое суток, Арс. Если это важно, то мы оба за вас. Не дожидаясь отклика, тот исчез в коридоре, оставив после себя ещё вчера угасшую надежду. Конечно, юноша не взял трубку даже на пятидесятый раз. Конечно, не среагировал на ворох оставленных сообщений с просьбой просто поговорить. Но беспомощность, сковавшая тело тем проклятым сто раз утром, всё же отступила, сменившись тихой радостью, что люди вокруг не остались равнодушными, что жизнь, пару месяцев назад пробегавшая мимо, остановилась и приняла его в свои объятия. Мужчина стоял спиной ко входу в просторное помещение своего кабинета, задумчиво рассматривая телефон, разрывавшийся от звонков, которые не принимал в ожидании того единственного, кого действительно готов был слушать. Всё тело ныло, поддаваясь тоске по прикосновениям, и он бессмысленно вздыхал, отправляя в пасмурное небо одну просьбу за другой, что все по сути были об одном. Потеряв счёт слишком медленно тянувшегося времени, он не сразу заметил, как на город опустились сумерки, как опустел без людей и наполнился мирной тишиной офис, работники которого спешили домой, потому что их, в отличие от него, там ждали. Покрасневшие за день глаза закрылись, Арсений опустил голову, прислушиваясь к ощущениям и давая себе передышку ото всех красок, жестов, лиц, что наполняли теперь сознание и перегружали то обилием. Сзади тихо скрипнула о паркет резина кроссовок. Этот звук легко узнавался среди миллиона таких же, но он не оборачивался, страшась, что уставший мозг начал подкидывать галлюцинации, как умирающему от жажды в пустыне обычно мерещится оазис. Скрип повторился — пришедший сделал ещё один шаг к нему и снова замер. В уши врезалось родное дыхание, задержанное после пары глубоких вздохов, заставившее сердце делать кульбиты и колотиться о грудную клетку, просясь наружу. «Возвращение блудного сына… Дождался, пока никого не будет, и всё же пришёл. Ты же тоже хочешь всё вернуть, правда? Хочешь спокойно обсудить, как мы будем жить дальше? Коснуться меня, как всегда, и просто сойтись на том, что мы нужны друг другу?» Мужчина поднял голову, всматриваясь в стену перед носом, и шепнул осторожно: — Антон?