Черновик письма Хистории Райсс

Если бы этот остолоп не стоял за моим плечом, я бы написала тебе намного больше, Хистория. Приятно, так ведь? Хи-сто-ри-я… Надо было пораньше тебя растормошить, звала бы так чаще. Слушай, Хистория. Наверное, надо все же расставить все точки. Помнишь, ты как-то спросила меня, почему я о тебе волнуюсь? По дороге к лесу Гигантских Деревьев? И сама же спросила, не из-за твоего ли происхождения. Знала бы, как ты меня этим вопросом выручила… Потому что мне плевать с высокой колокольни, чья в тебе течет кровь: хоть королевская, хоть дьявольская. Я хотела защищать тебя, просто тебя, понимаешь? И не могла даже соврать, потому что думала только об этом. Сначала мне казалось, что я так искупаю прошлые ошибки. Ну, знаешь, позаботиться о ком-то с похожей судьбой, кому только предстоит пройти адище, который ты сама еле вытерпела в прошлом. Облегчишь страдание другому, будто бы это вернет тебя в прошлое и тоже даст кого-то в помощники. Дурость же, а? Но я так думала. А потом все пошло-поехало. Знаешь ведь, как бывает? Мелочь цепляется за мелочью. Сегодня ты выносишь этой дуре Саше Браус булки, потому что тебе ее якобы стало жалко. Одержимая едой дуреха осталась без ужина, вот горе-то… Но ты, сердобольная наша, помогаешь. Только вот мне, потому что я сама много лгала в прошлом, прекрасно видно, что ни капли тебе ее не жалко. Кого ты обманываешь? И хочется тебя разгадать. И для этого сблизиться. За поступком поступок, за разговором разговор — как снежный ком… Лед трогается. Ты перестаешь меня пугаться и чураться. Я ведь не очень приятный человек, правда, раз надо ко мне привыкнуть? Да и ты скрытная тихоня. Но однажды ты так просто подкрадываешься сзади, обнимаешь меня за шею и хохочешь, потому что я не ожидала и вздрогнула. Весело, правда ведь? А вздрогнула я, может быть, вовсе не от неожиданности. И, может быть, я видела, как ты подходишь, наблюдая за тенью на стене. Может быть, это просто потому что меня никогда прежде не обнимали? Странно звучит, да? Но, видишь ли, богинь и королев не обнимают. Ты не хихикай только, я потом объясню нормально, если будет это потом. Не зазвездилась, нет, просто… просто так вышло, что тоже приходилось притворяться, потому что этого от меня все ждали. Ну так вот. Почет, дары, поклонение даже, все дела… А трогать — не трогают. Ну вот совсем. Ты вообще соображаешь, что у меня твои прикосновения — первые? Взяться за руку — не во время молитвы, а так, от тепла; положить голову на плечо, и вдруг почувствовать, что удобно, мягко, спокойно; обнять, гладя по голове, шелковость эту меж пальцами пропускать, запах вдыхать: кожи, волос, мыла, тепла и мыслей… Я вот все думаю. Ношусь со своим горем как с торбой писаной, а меж тем у тебя, наверное, не лучше все? Иначе ты бы не пыталась быть такой сахарной и услужливой. Слушай, Хистория, а тебя в детстве как, обнимали? Гладили? Или как меня — тоже нет? В любом случае, у тебя все еще может быть. А у меня — нет. Никогда. Кроме того, что было с тобой, — никогда, ничего. Прежде не было, дальше не хочу и не сумею по вполне объективным причинам. Я не то чтобы жалуюсь, не подумай. Просто объясняю, откуда любовь эта дурацкая взялась. Не могла же она свалиться на голову. Она во мне долго появлялась, Хистория, зато потом до одури проросла, до бешенства, в каждую жилку, в каждую косточку — с каждой твоей улыбкой, с каждым прикосновением, с каждой секундой с тобой настоящей. И ведь ты смелая. Отчаянная. Мякоть-то мякотью, милость милостью, а внутри стальной прутик есть, не переломишь. И самоотверженность в тебе есть, только ты постарайся, чтобы она не книжная была, не по графику, а когда правда сердце этого просит. Слушай, Хистория. Пару лет назад, когда я впервые стала принадлежать себе и только себе, я поклялась больше никогда не жить для кого-то, потому что это больно, грустно и чертовски бессмысленно. А потом встретила тебя. И знаешь, вдруг оказалось, что жить ради кого-то не из чувства долга, а потому что так хочешь, это… замечательно, что ли? Как будто я шла до этого в темноте, спотыкалась, билась об углы, а тут в руку попал фонарь. Увесистый такой, яркий. И ровный золотой стежок прочертил во мраке тропинку. Ты — этот мой золотой стежок, понимаешь? Дорога, по которой я хочу идти всю-всю жизнь. Господи, Хистория. Ты все окупила, понимаешь? Все, что было дрянного, лживого, просто кошмарного. За все сторицей тобой оплачено. И я ни о чем больше не жалею. Благодаря тебе. Впрочем, нет. Я лукавлю. Как мне жаль, что мы столько всего не успели. Что я не поцеловала тебя в губы, хотя все время на них смотрела. Что, обнимая тебя, мечтая быть ближе и ближе, так и не узнала, взаимно ли это. Понимаешь, Хистория, сколько всего мне нужно тебе сказать? Как хочется расписать до мелочей всю ту жизнь, которая у нас могла бы быть. Чтобы эта — возможная в каком-нибудь нормальном мире — жизнь не треснула вместе с моей головой под зубами титана, который меня сожрет, и не исчезла при этом навсегда. Я бы все, все это рассказала. Я бы выдумала целый мир, где все это будет возможно. Но чертов Райнер будет смотреть письмо. Поэтому придется все это вычеркнуть. И я уже даже придумала фразу, в которую смогу по большей части уместить все сказанное. Как раз чтобы дураку Райнеру стало неловко, но при этом он ничерта не понял. Все, о чем я жалею: ты так и не стала моей женой, Хистория.