Sunshine kid

«В современном капиталистическом обществе объектом восхищения и подражания становится кто угодно, но только не носитель высоких моральных норм» Эрих Фромм Искусство любить Хосок считал себя человеком, который не поддается натиску этого чёрного безвылазного мира. Он стойко отражал все уныние, что его окружало и пыталось раздавить каждый день, увлечь за собой. Обычно, если человек отличается от основной массы, его настигает участь врага общества. Люди, по сути своей неплохие, просто в большинстве своём не могут воспринимать тех, кто отличается, боятся их в какой-то степени, поэтому предпочитают делать подобных индивидов посмешищами и изгоями. Возможно это и оправдано. Откуда в одном единственном человеке силы сиять и цвести, когда все вокруг — старый изуродованный асфальт? Возможно ими движет зависть. Проросший зеленый стебель четырёхлистного клевера среди горной, минеральной смолы. Единственный, кто решил, что энергия Хосока — это спасение для человечества, а не повод для зависти или ненависти, был парнишка, от которого меньше всего ожидалось. От прилежного ученика, загнанного своими же родителями, который, по правилам сего мироздания, должен был быть центром серости. Но правила на то и были созданы, чтобы появились нарушители. Разве не для этого? Вот сейчас этот парниша, Юнги, целует так ярко и ослепительно, что можно сделать вывод — сияние Хосока передается внутривенно. Что ещё чуть-чуть и Юнги станет вторым таким всплеском энергии. Почему-то принцип черной капли в стакане с чистой водой действует с точностью да наоборот. Обычно, когда черная краска попадает в кристально чистоту, она перестаёт быть таковой, становится смолью. Но в случае с этими двумя такие элементарные правила не действовали — кристально чистая смогла взять верх и убить часть серости в Юнги. Каждый раз целуя, задевая зубы и сплетаясь языками, Мин все ближе к осознанию, что Хосок что-то нереальное, что не может существовать на планете Земля. Либо его распинают, либо же он сам уйдёт в родные края — на другую планету. Другого объяснения, кроме как того, что он по чистой случайности влюбился в пришельца или кого-то из божьей свиты, Юнги пока найти не смог. — Пойдём к сестре на день рождения? Она пригласила нас, — Юнги смотрит точно в глаза, пытаясь выявить первую эмоцию от сказанных слов. Смятение — оно было первым, после последовала озадаченность. — Там их будет много? — он улыбается но, казалось, хочет заплакать. — Все ее друзья. — А у неё их много, — Хосок засмеялся, показывая идеальный ряд зубов. Но смех какой-то грустный, измеренный борьбой с внешним миром. — Не хочешь? — Юнги догадывался, что не хочет он вовсе не на день рождения, а снова вступать в схватку с клыками серых паразитов. Он боялся, что рано или поздно пожелтевшие зубы от сигарет и кофе победят ровные, идеально белые. — Надо поздравить ее, она расстроится, что мы не пришли, — ответа на поставленный вопрос Мин не услышал. — Хорошо, — в глазах напротив читает осколки с другой планеты, которые могли бы убить любого смертного. Но он не был таковым. В другой комнате был включен телевизор, который то и дело выплевывал разные голоса: женский прокуренный, мужской бас, детский плач. Эта визгливая какофония заглушала нарастающую тревогу в Юнги, становилось не так плохо. — Это ты убрал все мои вещи в шкаф? — Нет, болван, — все так же глаза в глаза. — А кто? Мать сюда боится даже нос сунуть. — Барабашка, — Чон опять растягивает губы в подобие улыбки, пропуская через зубы тихий звенящий шепот. — Нынче барабашки с тёплым сердцем и пылающими глазами? — он несильно хлопает Хосока по лбу. — Я всегда думал, что они страшные растрепанные гномы с огромными горбами. — Этот тоже страшный и растрёпанный. Растрепан он был вовсе не от образа жизни, а от поедающих мягкие ткани слов и действий людей. И горб у него тоже имелся, только он был невидим, но осязаем. — Я хочу его увидеть. — Вот опять подтверждаешь статус болвана, — Хосок знает, что Юнги на такое не обижаться не будет. — Это нечисть, Юнни, а она избегает смертных глаз. Речь далеко не про нечисть. Но никто не готов оголять правду, называя их своими именами, снимать обертку для лицезрения ужасного зрелища. Парниша с десневой улыбкой и оравой предположений лезет под футболку цвета счастья, вырисовывает на спине зигзаги, шепчет что-то бессмысленное, пытаясь успокоить самого себя. Ответом на это служит голова на плече и тихое, почти неслышное дыхание.

~

Загородный дом родителей Юнги и Джису, розоволосой сестры, похож на разноцветный ад. Он гремит, трясётся, вот-вот провалится к самому дьяволу. Трезвые паразиты жестоки, пьяные — непредсказуемы и страшны. Но пока что они превращаются во вторых, заливая в глотку спирт. Кто-то будет слишком слаб для превращения, выблюет зелье и отключится. Рты посильнее исказятся во что-то чужеродное — плаксивое или, наоборот, агрессивное. Оно умы исказит, желания вывернет наружу. Юнги, ведя за руку сгусток тёплой энергии, облаченную в плоть, пробирается сквозь тела, что уже подверглись влиянию. Ищет сестру, чтобы отдать подарок и поздравить. Наконец находит. Та в мишуре опьянения и блесток. Кидается на шею целует в обе щеки, оставляя красную отметину от помады. С восторгом принимает коробку в подарочной упаковке цвета закатного неба. В ней браслет из серебра с мертвыми бабочками. — Пойдём покажу, что мне наш папка подогнал на двадцатилетие, — и тянет за руку на второй этаж, где приютились спальни. В коридоре куда меньше ополоумевших из универа — не дошли, спирт залил глазницы. Дергается ручка в комнату Джису. Ее спальня завешана различными дипломами из секций. У Юнги подобная атрибутика потерянных лет тоже имелась, но, в отличие от сестры, он закидывал ее в самый дальний край комнаты, чтобы лишний раз не проклинать предков. Родители требовали от своих детей полной отдачи сил и нервных клеток. Они люди неплохие, но закрывают травмы с помощью отпрысков, не позволяя заниматься тем, чем те горят. — Смотри! — перед носом дразняще звенят ключи от Тайоты. — Папаня в этом году щедрым стал. Может и твою хотелку закроет. — Спустя три месяца после дня рождения? — Юнги легче поверить в гадания на таро, мир во всем мире или знаки зодиаков, чем в знак внимания от отца. — Сомневаюсь. Девушка упирается глазами в пол — боится задеть ещё больше больных тем. Кто же виноват, что отец невзлюбил сына с самого рождения? Видите ли, он видит себя в нем. А на собственные недостатки смотреть со стороны уж слишком тошно. Уж лучше сделать вид, что копии и вовсе не существует. —Где твой друг? — общество, включая даже самых близких, непредсказуемо, поэтому афиширование этих отношений было отложено на самую дальнюю полку. На случай, если получится сбежать на другую планету. —Блять! Он шёл за ним, плелся, цепляясь за длинные холодные пальцы. Черт! Сейчас его нет. Он будто растворился в воздухе в тот момент, когда сестра накинулась с поцелуями, увяз в толпе проклятых. Мину заливает глаза серой пеленой страха. Он оставил, потерял своего мальчика среди тех, кто его так ненавидит. — Да он же не ребёнок, Юнги, — Джису заметила панику в глазах. — Что может случиться? Она ничего не знает. Не догадывается, чем это может обернуться. Мин, не думая, выбегает из комнаты, обвешанной потерянным детством, рвётся сквозь зелье, которое уже успело пробраться в каждый угол. Дом трясётся и мигает, подбрасывая еще больше тревоги. Стало ещё душнее, будто в опочивальне самого Аида. Глаза истошно бегают по помещению в попытках найти горчично клетчатую рубашку. Нигде нет. Везде одни мини-юбки и белые футболки, вымотанные в ярких огнях. Его дергают за локоть и зовут по имени. Голос мягкий бархатный и в то же время до дрожи омерзительный. Он забирается в извилины и орет истошно. — А я уж думал, что ты настолько возненавидел людей, что решил не приходить на день рождения собственной сестры, — Чимин не всегда был занозой и головной болью для Юнги. Когда-то это был самый близкий человек. Пока Юнги не признался, что его привлекает вовсе не женская грудь. — Отъебись, будь так добр, — высвобождает руку из цепкой хватки и предпринимает попытку уйти — сбежать от прислуги Дьявола, но его снова хватают за руку и смотрят в глаза. — Блять, ты че, обкуриться успел, отличник? — в голове было то ли насмешка, то ли плохо скрываемое переживание. — Че дёрганный такой? — Господи, да отъебись. — Ладно, балда, дело твое. Пока ты тут наебениваешься, твоему мальчику показывают всю затхлость жизни, — кидает взгляд на часы со смешной кукушкой. — Если не уже. У Юнги из-под ног уходит земля, раскалывается на обломки, пропускает парня уже в настоящую преисподнюю, где все горит и полыхает. — Блять, что за ересь ты несешь, придурка кусок? — в нем смешивается леденящий ужас и злоба на все человечество. — Что слышал, — взгляд бывшего друга блуждает по залу, пытаясь не наткнуться на расширенные от злобы и страха глаза напротив. — Я бы на твоем месте пошел поискал его, пока эти паразиты не зашли слишком далеко. — Голос стал каким-то отрешенным и усталым. Да он этим и занимался вообще-то. — Я не знаю, где он, если ты хочешь спросить об этом, — предвидя следующую фразу, Пак поднимает ладони, пальцы которых усыпаны серебром, вверх. Юнги снова не понимает, кто и что перед ним. Повсюду пустые бутылки от зелья, открывающие пасть людоеды и свет, пытающийся вызвать эпилепсию. Это ли ад, или он будет дальше? Где тот, кто светит ярче искусственного света и пахнет личным счастьем среди грязи и духоты? Мин ломится в гостевую комнату на первом этаже. Там пахнет блевотой и животными инстинктами. Хозяин запахов, рослый тупоголовый болван, мирно посапывает на двуспальной кровати. Юнги не выдерживает, захлопывает с силой дверь, желает, чтобы она слетела с петель и убила его, иначе он умрет куда более мучительной смертью. Дверь напротив, в кладовую, не открывается — заперта. Черт. Никто ее никогда не запирает. Толкает ее — бестолку. Не того он телосложения, чтобы выбить дверь. Зовет по имени — безрезультатно. Несется в комнату родителей, там была связка ключей от всех дверей в доме. Расталкивает пьяную толпу, на что получает в спину проклятия, что, по правилам волшебного мира, должны тотчас же подействовать. Но ему все равно, пусть хоть ноги откажут — доползет. Спальня безжизненна, даже паразитов тут пока не развелось — не дошли до дальней комнаты. В тумбочке ключей нет. Надо позвонить Джису, спросить, куда она их дела. Мин столбенеет. Блять. Мобильник все это время оттягивал карман любимых джинсов. Еле как удерживается, чтобы не зарядить самому себе по лбу, дрожащими руками выуживает телефон. Абонент не доступен — из-за быстро садящейся батареи на телефоне Хосок всегда ставил авиарежим. Наконец он понял собственную мать, когда та так взбесилась, что он пять часов был вне зоны действия сети. Хочется отругать и спросить, зачем нужен вообще телефон, если нельзя дозвониться. Сестра, слава богу, никогда не расстается с мобильником. Долгие два гудка нервируют и отдаются в висках. — Иди к нам! — голоса Джису почти не слышно, он растворяется в попсовых битах и вое зверообразных. — Где родительская связка ключей? — тратить время на идиотское предложение абсолютно не хочется. — Чего? Нахера она тебе? — Блять, просто скажи, где она, — случаи, когда Мин повышал голос на сестру, можно посчитать по пальцам безрукого. — Да не знаю я, господи. Что случилось-то? — Потом расскажу. Хочется швырнуть телефон об стену и завыть. Юнги пытается не думать, что самое страшное могло уже случиться. А что страшнее всего? Разорвали, высосав всю волшебную силу? Избили и лишили самого личного? Сотворили себе подобного? В глазах начинает рябить. У спальни рушатся стены с грохотом, рвущим перепонки. Юнги, чтобы не видеть и не слышать конца света, закрывает глаза и зажимает уши руками. Спальня исчезает, на ее смену приходит маленькое темное помещение, которое переполнено уродливами существами, что пожирают человеческую плоть. Вонь стухшего бьет по носу и сознанию. В центре зала есть огромный круглый стол, но за ним ни одного существа. Они все вокруг в самых омерзительных позах. Один проталкивает мясо в глотку рядом лежащего, заливаясь гоготом. Тварь без лица пихает окровавленный кусок в отверстие между шеей и туловищем. Юнги, кажется, рвёт. От вида, запахов и собственного положения. Он единственный, кто сидит на кресле. Его никто не замечает — все поглощены лакомством и убийством в себе последней частички чести. Человек перестает быть человеком, когда убивает другого. Он становится монстром, у которого сгнившие органы внутри. Все застилают слезы, а вонь впитывается в поры. Уже ничего не видно, пустота поглощает всю сущность. Это тьма не та, что обычно. Она пуста и безжизненна. Мир упал, погряз в грязи и собственной ничтожности. Но нет, это все обман и ложная надежда. Никогда не будет конца света. Люди мутируют в паразитов, зверообразных, приспособятся. Ко всему, даже самому ужасному, можно приспособиться. Мир останется стоять, но не на китах или слонах, а засчет злобы и ненависти. Это самые сильные чувства, которое можно испытать. Спальня все такая же безликая и холодная. Картины с морским пейзажем навевают о нереальности спокойной жизни. Попса все же пробирается сквозь дымовую завесу сознания и бьет по мозгам, призывая вернуться в настоящий мир. Парень не может нормально стоять на ногах — его трясет. Зачем-то опять лезет в тумбочку, переворачивает содержимое. Ключи, к сожалению, не появились. Почему он так уверен, что Хосок заперт в кладовке? Может быть с ним все в полном порядке, и Юнги просто накручивает себя. Почему он поверил Чимину? С чего бы человеку, который его ненавидит, ему помогать? Теперь и в коридоре вой, визг и гогот. Все-таки добрались те, кто сильнее зелья. — Черт, — парень выходит из комнаты, держась за голову. Та сейчас лопнет, раскрошится на мелкие частички. Что делать? Нельзя спрашивать людей — он им не доверяет. Приходится обходить одну комнату за другой — нигде нет нужного человека, только убивающие себя паразиты. Все комнаты проверены, и все безрезультатно. Только вот кладовая все еще закрыта. Юнги больше не может находиться в этом помещении. В этот вечер загоролносц дому удалось сгнить. Теперь он будет всегда ассоциироваться с этой проклятой ночью. На заднем дворе темно и безлюдно — вход сюда спрятан в самом неприметном месте, который отыскать не так легко. Юнги уходил сюда, когда уставал от семьи. Читал, слушал музыку, один раз даже провел тут ночь из-за того, что не хотел видеть отца. Тут всегда пахнет спокойствием и умиротворением. Сейчас лишь биты нарушают покой и возвращают в ад настоящего. Прохладный ночной ветер приводит в сознание и доносит до слуха тихое постукивание, которое почти не слышно из-за музыки. Мин поворачивается на звук и в черноте ночи видит горчичную рубашку. Ее владелец сгорблен, отстукивает коротко стриженными ногтями какой-то бит, опустив голову. — Блять, Хосок, — у Юнги то ли лед раскалывается, то ли сердце начинает вновь биться. — Ты где был все это время? Чон поднимает взгляд. Глаза все те же — карие с чернотой по краям. — Тебя искал. — Понятно, — прервает зрительный контакт и снова принимается отстукивать. Нет, это не те же глаза, из зрачков пропала энергия — яркая и всепоглощающая. Теперь они лишь карие, в них нет света, любви и надежды. Это не тот Хосок. Это кто-то другой, чужой. — Что случилось? — Юнги берет за плечо, поворачивает. Ответа нет, его глаза бегают, ища спасения, а на шее виднеются красные следы от лап животных. — Блять, это что? — Юнги приседает на карточку, чтобы увидеть отметины. — Что произошло, черт возьми? Кто это? Все-таки это случилось. — Произошло то, что и должно было произойти уже давно. Я даже удивлен, что они держались так долго. — Голос тихий, приглушенный смирением. — Хосок, ответь по-нормальному,— хочется зарыдать. — Да все же понятно, ну, — мнет манжет рубашки, пытаясь спрятать руки в безразмерной ткани. — Я не понимаю только одного. — замолчал, боясь произнести это вслух. — Хо… — Как им может быть противно от геев, но если подвернется случай засунуть свой член кому-то в жопу, то это будет приносить удовольствие и смех? — Чон поднимает руки к шее, пытаясь ее закрыть. На руках те же краснеющие знаки. — Блять. Кто? — Не надо, они не успели. Прибежал Чимин и пригрозил сдать их ментам за продажу наркоты школьникам, — смотрит на маленькую беседку возле забора и веселеет, — Прикинь, их как ветром сдуло. Юнги страшно. Теперь взгляд его любви мертвый, лишенный света. Они смогли. Они сломали то, что так долго не поддавалось.