Я дрянь, господин.

Никто не помнит, а может, и не знает, когда всё это началось: с самого-самого вступления в клан Томы или же со временем, проведённым на должности управляющего. Все слуги в имении Камисато знали о перепалках Томы и его господина, и никто никогда не смел вмешиваться в них, лишь исполнять все приказы, данные вторым, даже если им они совершенно не нравились. Молодая Аяка не узнавала своего брата от и до: вечно рассерженный, готовый, кажется, бросаться на каждого подошедшего, а за малейшие проступки кого-либо всегда отрывался на Томе, том парне, в котором госпожа всегда искала поддержку и утешение, а сейчас пытается оказать всё ему, показать, что не все с фамилией Камисато такие жестокие. Однако Тома не нуждается ни в чём со стороны Аяки. Он покорно принимает абсолютно всё от Аято. Но… с того вечера всё изменилось. В очередной раз в комнате молодого господина слышится громкий шлепок ладони о щёку, которую так не вовремя случайно прикусили зубы, рука ложится на вмиг покрасневшую кожу, ноги подкашиваются, но парень держится. Надолго ли это? У стены лежат прозрачные осколки вместе с разлитой жидкостью, впитывающейся в ковёр, окна закрыты, и только одна приоткрытая дверь в комнату даёт понять, что здесь что-то происходит.       — Отребье, — выплёвывает Камисато, ища взглядом что-либо, чем можно было бросить в светлую голову слуги. Со стороны доносится лишь усмешка, а во рту чувствуется железный вкус. Тома отходит в сторону выхода, всё ещё держась за щёку, языком он проводит по внутренней её стороне, пытаясь опознать место, из которого сочится кровь. Каждый шаг, сделанный Аято, отдаётся эхом в ушах: каждый его уверенный, грозный и даже растерянный шаг.       — Вышел вон отсюда, — командует тот, когда понимает, что бросать нечего: ему не жалко Тому, ему жалко лишь лежащую книгу, которую дочитать ещё не успел, ему жалко канделябр, подаренный любимой сестрой на день рождения. Если бы на столешнице лежали чернила, Аято бы без колебаний отправил их в сторону слуги, как до этого графин с водой, смотря на то и наслаждаясь тем, как по его телу растекаются чёрные дорожки, как его одежда пачкается, одна только мысль о том, что Томе придётся стирать всё вручную без чьей-либо помощи, нагоняет удовольствие. Господин бы как всегда позвал остальных слуг потешиться над ним, а в первых рядах, конечно, поставил Аяку, что слёзно умоляла бы прекратить их разборки раз и навсегда, а после отправилась насильно спать. Никто и никогда не поспособствует тому, чтобы Аято прекратил публичные и нет унижения в сторону управляющего, который будет беспрекословно выполнять всё, что тот прикажет сделать.       — Уже? Так быстро выгоняете? — самодовольно спрашивает Тома, отнимая руку от лица. Аято резко разворачивается: губы сложены в тонкую полоску, а в глазах — несоизмеримый гнев, всегда готовый выплеснуться на слугу во всех проявлениях. В одно мгновение он оказывается близ Томы, что спокойно стоит, отсчитывая секунды до нового удара по лицу или рёбрам. Кстати, молодой господин категорически запрещал накладывать какие-либо повязки на раны, пытаться хоть как-то обрабатывать их: Тома должен принимать всё как должное, он заслужил это. Рука сжимается в кулак и устремляется прямо в живот Томы, тот вдыхает воздух сквозь плотно стиснутые зубы и невольно касается ладонью предплечья Аято, как бы пытаясь сдержать всю боль, что испытывает сейчас. Он вздрагивает от прикосновения и с полным отвращения лицом отходит назад. Сердце учащённо бьется, когда Тома от бессилия падает на колени, держась за место удара. Можно поспорить, в глазах его застоялись слёзы, а может, уже и скатываются по щекам, чего не видно из-за опущенной головы.       — Какой… какой же ты жалкий. Никчёмное ничтожество, — шепчет Аято, снова подходя ближе, но только для того, чтобы с новой силой пнуть слугу в живот. Дверь вмиг распахивается, в проходе появляется бледная напуганная Аяка, сейчас она одета в пижаму и, возможно, уже спала, но новая потасовка её брата и управляющего их клана заставила прибежать сюда. В горле застревают очередные мольбы прекратить, неспособные выйти наружу из-за страха и горечи.       — Аято! — только хнычет Аяка, подбегая ближе и хватая того за рукав сиреневой юкаты.       — Иди спать, — чёрство, но с каплей заботы отзывается Аято, не обращая внимания на сестру. — Эта дрянь получает по заслугам. С уст Томы слетает тяжелый выдох, глаза жмурятся, и сам он делает выпад вперёд, опираясь на кулак.       — Да, госпожа, Вам пора ложиться спать, — с передышкой поддерживает Тома, делает неполный поворот головы в её сторону. Аяка делает попытку оттянуть брата подальше, но, конечно же, безуспешно. Неслышно Аято выругивается, отдёргивая её.       — Я сказал, иди спать! — уже более грубо повторяет Камисато, но Аяка даже не собирается слушаться. Скрежет зубов и лопнувшее терпение. Парень крепко, но не больно хватает сестру за плечо, направляя к выходу из комнаты. Слышится щелчок, а следом то, как сильно Аяка барабанит по двери: это, безусловно, остаётся проигнорированным. Явно остальные слуги сбегутся и уведут госпожу к себе, дабы та не мешала Аято расправляться с Томой "по-своему".       — Это всё, на что Вы способны? — лицо украшает улыбка, когда Аято возвращается к Томе. Он играется. Это понятно любому. Только Аято, хоть это и осознаёт, но вспыльчивый характер покоя не даст, он вообще не успокоится, пока на полу не будет валяться бездыханное тело этого идиота. А ему это и нравится. Нравится наблюдать за тем, как его глаза чуть ли не огнём заливаются, нравится слышать, с каким раздражением он делает каждый шаг, нравится ощущать вкус крови во рту, видеть на своём теле огромные синяки после их встреч. Камисато слишком прекрасен, когда зол. Слишком. Рука Аято грубо цепляется за волосы Томы, запрокидывает, заставляя посмотреть на него: на красных щеках второго видны невысохшие дорожки слёз, а его зелёный взгляд настолько походит на два чистейших изумруда, что в них можно прочитать только дикое влечение без преувеличений. Доля секунды, что Аято посвятил разглядыванию лица Томы, понуждает того сбиться с мысли сказать что-то ещё максимально противное в его адрес, что-то, что заставит его в очередной раз винить себя за своё существование, винить за то, что он является управляющим в клане Камисато. Только Тома абсолютно не жалеет об этом, оттого все попытки господина унизить его только веселят.       — Ты играешь с огнём, — чуть ли не плюясь, чеканит Аято, сжимает волосы ещё крепче в своей руке, смотря на то, как Тома жмурится от боли.       — Я бы так не сказал, мой господин, — спокойно отвечает Тома, приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на Аято. Камисато раздувает ноздри и поджимает губы, резко отпуская светлые пряди. Голова Томы покорно опускается вниз, а сам он смеётся, медленно вставая.       — Не было приказа двигаться с места, — сквозь стиснутые зубы проговаривает Аято, складывает руки на груди и выпрямляется. За дверью стихли звуки: Аяку увели.       — Увы, больше мне никакие приказы не нужны, — Тома равняется с Аято, заглядывая тому в глаза. Он уверен, что в этот раз Аято не применит физическую силу, разве что опять скажет что-то оскорбительное, что Тома оставит без внимания как и прежде. Сейчас оба просто смотрят друг на друга: Камисато выжидает дальнейших действий со стороны управляющего, а второй — растягивает момент, наслаждаясь каждой секундой, что Аято не может посвятить унижениям. Не может, потому что дыхание спирает в миг, когда Тома спокойно берёт своего господина за подбородок, а вторую руку кладёт на затылок, вынуждая того поддаться теперь на его правила игры.       — Не трожь меня и сядь на место, придурок, — успевает огрызнуться Аято, желание ударить Тому по голове возрастает, но тот неспособен даже руку поднять. Искусанные губы Томы касаются нежных губ Камисато, что, от неожиданности, не сразу раскрылись для поцелуя. Что он, Архонты, творит? Буквально вжимаясь в Аято всем телом, Тома пытается толкнуться языком в его рот ещё глубже, первый, то ли от нежелания такой близости, то ли от неспособностью совладать с собой, медленно пятится, отчего попытки второго будто выпить его до дна становятся ещё напористее. Тома резко оттягивает за волосы голову Камисато, и губы обрушиваются на белую его шею, заставляя того издать первые тихие стоны.       — Ч-ч… что ты себе позволяешь… — на неровных выдохах давит из себя Аято, чувствуя, как приятно тянет внизу живота. Он делает попытку снова ударить Тому, но тело не слушается, лишь кончики ушей краснеют, нагреваясь. Тома не отвечает. Только продолжает выцеловывать каждый сантиметр кожи, чувствовать, как Аято дрожит и как в него упирается его стояк, отчего голову кружит ещё сильнее. Лёгкими мазками Тома проводит языком, будто вырисовывает узоры на белой, как бумага, шее, заставляет Камисато положить руки ему на торс, крепко его сжимая. Когда отходить уже было совершенно некуда, Аято резко падает на мягкий матрас, потащив следом за собой и блондина. Тома вынуждено отстраняется, опираясь на вытянутые руки по обе стороны от него. И снова он посвящает секунды, а может, минуты рассматриванию прекрасного лица Аято: его глубокие сиреневые глаза, в которых огонь ненависти постепенно сменяется диким желанием, они, можно поклясться, блестят, будто умоляют о том, чтобы Тома не медлил, но только теперь непосредственно он решает, когда начинать, когда заканчивать, как быстро всё проводить. Голова идёт кругом, и Аято пугливо выдыхает, не веря тому, что позволяет Томе так с собой обращаться. Тома медленно стягивает с себя пиджак: на его плечах виднеются синяки и почти зажившие порезы, которые достались, безусловно, от Аято, по его же наказу первый ничего с ними и не делал, а лишь терпел, ждал, когда всё заживёт само. Увидев увечия, Камисато вскидывает брови: конечно, он сейчас по-настоящему видит, насколько чудовищен в гневе и на что способен. Это отвратительно. В голове возникает лишь вопрос: «А зачем это всё было?» Перчатки летят на пол, такие же раненные, как плечи, прежде нежные пальчики Томы очерчивают линию подбородка Аято, пока тот не находит слов, чтобы сказать о том, как он прекрасен без того пиджака: чуть накаченные руки завораживают, ключицы, что были хорошо видны, приковывают к себе внимание. Тома аккуратно садится на парня, чувствуя его возбуждение, и начинает потихоньку развязывать пояс юкаты. Глазам открывается пресс Аято, что Тома ненароком цепляет ногтями, сразу же вызывая мурашки по телу как своему, так и господина. Издеваясь, Тома ёрзает, Камисато от нетерпения хватается за простыни, запрокидывает голову назад и тяжело выдыхает.       — Пожа-а-алуйста, — чуть ли не хныча, тихо стонет Аято, возвращая свой взгляд на Тому, что улыбается, довольный тем, что его господин уже готов расплыться прямо под ним.       — Одно только Ваше слово, Вы это знаете. Тома привстаёт с Камисато, отползает назад и, сев на краешек кровати так, чтобы его лицо было на уровне пульсирующего члена партнёра, решительно обхватывает ствол у основания, прикасаясь языком к самому кончику, а после лёгкими движениями двигаясь вокруг головки. Аято выгибается бёдрами навстречу губам Томы, хватается за простынь ещё крепче, не в силах сдержаться от всего того удовольствия, что накатывает на него с каждым прикосновением. Архонты, и он позволял себе применять физическую силу к тому, кто сейчас старается сделать ему приятно? Чем думала голова молодого господина всё то время? И думала ли она вообще? Обхватив член губами, Тома двигается вверх и вниз, регулируя продолжительность каждого колебания, помогает рукой там, где достать не может, слушает то, какие непривычно нежные слова адресует ему Аято, что просто извивается с каждым движением. С лёгким всхлипыванием он высвобождает ствол изо рта, продолжая ласкать его чуть вспотевшей ладонью, от головки до губ тянется тоненькая ниточка слюны.       — Я же отребье, господин, — лукаво произносит Тома. Он просто знает, что после такого Аято никогда больше не повторит тех оскорбительных слов, какими разбрасывался множество лет, знает, что не позволит себе даже сейчас схватить его за волосы, знает, насколько сильно Аято хочет получить разрядку.              — Ты… аргх… — Камисато замолкает с новой попыткой Томы взять глубже. По-хозяйски Тома раздвигает ноги Аято, устраивается поудобнее, ложась и принимаясь вылизывать мошонку, всё ещё стимулируя член рукой. Даже мысль о том, что за дверью кто-то может находиться и слышать всё происходящее, где-то в самых глубинах сознания обоих парней: им отнюдь не до этого. Сейчас Тома даёт волю выйти наружу всем чувствам, что таились в нём всё это время. Камисато явно будет следующие дни, месяца, недели, может, года винить себя за то, что позволял себе такую вольность со своим, уже даже не язык не поворачивается сказать, слугой. Точно не слуга. Самый-самый лучший человек, которого только мог послать Великий Создатель в этот мир.       — Тома, я… — стонет Аято, вдыхая. Это был определённо первый раз на памяти Томы, чтобы любимый господин произносил его имя. Произносил так трепетно. Произносил без вставок с оскорблениями. Тома понимает его и без законченной фразы: в последний раз он обхватывает член, и вязкая жемчужная жидкость с напором ударяет в горло. Когда Аято чувствует, как его с головой накатывает волна тепла и удовольствия, обессилено простанывает, отпуская из крепкой хватки простыни. Сглотнув, Тома улыбается, языком проводит влажную дорожку по подрагивающему телу Камисато от паха до подбородка, а после склоняется к уху, ненароком прикусывает мочку.       — Я дрянь, господин, — шёпотом напоминает он, убирая голубые пряди, что упали на белое лицо.       — Замолчи, — Аято пытается придти в себя после приятных ощущений. Тома ложится рядышком и рассматривает профиль Аято: его губы всё ещё дрожат от глубоких выдохов, на лбу проступают капельки пота, к которым пристают непослушные волосы, глаза закрыты, а реснички подрагивают. Грудь вздымается и опускается, Тома кладёт на неё ладошку, чувствуя, что снова вызвал мурашки по телу партнёра: он ощущает его сердцебиение и, Архонты, можно поклясться, их сердца бьются в унисон.       — Тома… — шёпотом зовёт Аято, когда ощущает, как тот трётся об его шею своим носиком.       — Вы хотите ещё, господин? — сладко протягивает Тома, облизывая щёку Аято.       — Я хочу, чтобы ты наконец снял с себя всё лишнее. "Больше мне никакие приказы не нужны", — повторяется эхом в голове, но уголки губ Томы довольно поднимаются, он легонько целует Аято в кончик носа и встаёт на колени, чтобы снять с пояса хаори, а после, дразня, медленно поднимает чёрную майку, красуясь прессом, куда молодой господин успел зарядить кулаком какое-то время назад. Так ведь и не скажешь, что Камисато буквально в тот же вечер поливал грязью Тому, избивал его и пытался прикончить.       — Не тяни… — нетерпеливо рычит Аято, приподнимаясь на локтях.       — Не торопите, — Тома показушно прекращает снимать с себя одежду, чтобы ещё раз позлить партнёра. Неслышно выругнувшись, Аято в один миг высвобождается из рукавов юкаты и оказывается ближе к Томе, собственноручно расправляясь с верхом, так же задевает его пресс, как до этого тот сделал с ним.       — Покажите мне, чего вы хотите сейчас. Аято обхватывает торс Томы руками, языком пробуя его тело на вкус, проводит дорожку к соску, легонько кусает его, чем вызывает тихий стон. Нос Камисато чувствует самый родной для него запах, оттого он водит им по всей раненной груди, кончиком ощущая каждую царапину, оставленную им в прошлых перепалках. Тома бережно обнимает своего господина, поглаживает его голую спину, когда понимает, что тот просто уткнулся в него без лишних движений.       — Прости меня… — Аято сдаётся. Из его глаз текут слёзы, щекой он вжимается в тёплую грудь Томы. — Прости. Прости. Прости… — быстро шепчет, понимая, что это он жалкое ничтожество, дрянь и отребье, раз позволял себе так обращаться с Томой. Руки Томы ложится на подбородок Камисато, заставляя посмотреть на него: в глазах Аято только сожаление и боль. Тома аккуратно касается губами солёных от слёз губ, ощущает весь трепет, с которым Аято отвечает на поцелуй, словно через обычное соприкосновение ртами он передаёт всю ту искренность, с которой извинялся: такого же размера совесть загрызла Камисато изнутри, именно она пробила тот порог ненависти, что неизвестно каким образом возник у него.       — Я так тебя люблю, поверь, пожалуйста, поверь… — сбивающимся в рыданиях шёпотом произносит Аято, когда отстраняется.       — Я верю Вам, мой господин, — ласково отвечает Тома, вытирая большими пальцами слёзы с белых щёк. Нежно поцеловав Аято в лоб, Тома гладит того по голове, снова вжимается в его шею, целуя каждый миллиметр чувственной кожи и слушая тихие стоны над ухом. Даже если бы Тома ничего не говорил, Камисато уверен в том, что первый прощает его жалкую гневную натуру, от которой остались лишь приятные вздохи и желание быть ещё ближе, чем сейчас. Аято медленно обвивает руками вспотевшую шею Томы, отчего тот в очередной раз довольно усмехается, коснувшись горячим дыханием кожи, на которой проступают пульсирующие венки, тело вновь дрожит. В светлой голове крутится только одна мысль: довести холодного главу клана Камисато, каким он всегда представал перед другими, до такой степени, чтобы тот умолял Тому не оставлять его никогда в жизни, заставить буквально расплыться под его не менее разгорячённым влажным телом, запомнить этот вечер навсегда, держать эти мгновения как самые важные воспоминания в собственной библиотеке памяти.       — Позвольте… — шёпотом произносит Тома, отстраняясь от эрогенной зоны партнёра. Конечно, Аято позволит всё, будто Тома вмиг стал его единственным глотком свежего воздуха, ради которого он сделает абсолютно всё, что тот попросит. Камисато садится на колени и опирается на руки, выгибаясь в спине, будто демонстрируя всю свою красоту, в то время как Тома аккуратно пристраивается сзади. Аято качает бёдрами навстречу губам Томы, когда тот оставляет влажные поцелуи на ягодицах, что хозяйски сжимает в своих ладонях, чуть посасывая нежную кожу, сразу же довольно облизывается, словно насытившийся добычей кот. Аято остаётся только вжаться грудью в кровать, от приятной дрожи по всему телу он не в силах держаться на руках. Когда язык Томы очерчивает анальное колечко мышц, простынь вновь натягивается в напряженных ладонях Камисато, а с уст слетает всхлип, пока он давится в собственных слюнях от наслаждения.       — Господин, Вы просто прекрасны… — завороженно протягивает Тома перед тем, как припасть к отверстию, рвано вылизывая каждый сантиметр вокруг. Комната наполняется гортанным стоном Аято, что уже просто не может себя сдерживать, находясь во власти Томы. Будет просто замечательно, если все, находящиеся в фамильном имении, не услышали абсолютно ничего, правда, парням сейчас совсем плевать на это.       — Вы так громки… — усмехается Тома, медленно вводя указательный палец в анус партнёра, пока тот мечется на кровати и выгибается навстречу ещё ближе, хотя, казалось бы, куда ещё. На глазах Аято проступают солёные капельки, что в тот же миг скатываются по раскрасневшимся, уже походившим на спелый томат, щекам. Тома чувствует дрожь тела, то, как Аято всем нутром молит скорее начать, но ни за что не скажет об этом вслух. Слишком много он говорил до этого, настало время Томы издеваться, но по-своему. Приятно, не больно. Скомканные простыни впитывают слёзы Камисато вместе со слюнями, бесконечным потоком льющимися изо рта. Вынув палец, Тома сползает с кровати, облизывая его, а после снимает с себя всё ещё надетые на нём штаны. Когда он остаётся без одежды, слюной смачивает головку члена, короткими движениями растирает по всей длине и, встав на матрас, очень медленными, трепетными движениями вводит внутрь Аято, сразу же чувствует, как приятно стенки сжимают её. Тома удовлетворённо выдыхает, закатывает глаза, всё так же неторопливо выбирая идеальный темп, с которым будет комфортно им обоим. Ладонями Тома бережно собирает волосы Аято в хвостик, наматывает на кулак, несильно тянет на себя, тем самым вынуждает его снова опереться на руки и прогнуться в спине, отчего кровать ненароком скрипит.       — Я буду осторожен, — шепчет Тома, входя наполовину. Камисато рвано стонет, ощущает, как приятно его длинные голубые пряди натянуты рукой Томы и как же заботливо тот относится к нему. Тома никогда не сделает больно.       — Пожалуйста… Глубже… — почти плачет Аято, тяжело выдыхает и сжимает белоснежную скомканную ткань сильнее. Желание заполнить собой всё пространство внутри господина поглощает Тому с головой: сделав ещё раз заход наполовину, он медленно отстраняется, но только для того, чтобы снова войти уже на всю длину. Пальцы, что Тома кладёт в рот Аято, второй кусает от накатывающей пленяющей неги, закатывая глаза и двигаясь бёдрами навстречу. С уст слетает протяжный стон, полный упоения. Камисато вновь кончает, и Тома, вынув пальцы изо рта, аккуратно касается вязкой жидкости, оставшейся на кончике члена, после с наслаждением облизывает, не оставляя на себе и капли, принадлежавшей Аято.       — Господин, я почти… — сбившимся голосом произносит Тома, выходя из сокращающего кольца мышц. Аято чувствует уже непривычное опустошение внутри себя, тяжело вздыхает и, перевернувшись, подползает к пульсирующему члену Томы, что вот-вот готов получить свою порцию разрядки за этот вечер. Аято осторожно касается головки языком, обходит вокруг борозды, ласкает рукой у самого основания. Как только губы Камисато обхватывают член, Тома расслабляется и упирается ладонями в плечи первого, откидывая голову назад. Слышится довольный стон, и Тома обильно кончает в приятную влагу рта Аято, что, не желая упустить хоть одну каплю, принадлежавшую первому, сразу же сглатывает, прикладывая тыльную сторону руки к губам. Сердца парней бьются в одном ритме, таком быстром и трепещущем, тела обоих пробирает мелкая приятная дрожь, а сбившиеся дыхание выравнивается друг под друга. Аято аккуратно берёт партнёра за кисти, заставляя повалиться на него, снова прижаться к его вспотевшему телу, коротким движением он запускает пятерню в светлые волосы, будто расчёсывает, на деле — гладит, чтобы почувствовать каждую мягкую взлохмаченную прядь меж своих пальцев. Тома вдыхает родной запах, когда вжимается в тёплую широкую грудь своего господина, слушает, как бьётся сердце, бьётся для него одного без исключений.       — Господин, я уже должен идти в свою комнату, — через несколько мгновений тихо, словно боясь спугнуть, произносит Тома и приподнимается.       — Ты никому ничего не должен, — сладко протягивает Аято, не пуская Тому. Тот коротко улыбается, оставляет нежный поцелуй на белой щеке Камисато и снова валится на него, крепко обнимает, что есть мочи.

***

От агрессивного отношения главы клана к управляющему осталось буквально ничего. Аяка, в ту ночь вынужденно уснувшая, не верила своим ушам, когда на следующие дни её брат ласково звал Тому по имени, глазам, когда проходила мимо его комнаты и боковым зрением видела, как Аято помогает обработать не до конца зажившие раны на теле "слуги". Внутри что-то радостно ликовало, ни в одно время суток не доносились крики, как несколько лет подряд, Тома всегда поздно выходил от Аято, но зато с довольно прикрытыми глазами и розоватыми от румянца щеками, а не с новыми увечиями. Всё стало как никогда хорошо. Только все неспокойные встречи Томы и Аято навсегда останутся в памяти всех, кто смог лицезреть их на протяжении всего того гнусного времени.