черты

Следовать по темным улицам за преступником в одиночку было плохой и самонадеянной мыслью. У него даже плана нет… Шото шагает вслед за темной фигурой в кожаном плаще, умудряется проскользнуть незамеченным в подпольный клуб… Клуб, в котором единственный источник освещения светомузыка и неоновые панели по углам. Он даже уверенно умудряется слиться с толпой и прокалывается, пожалуй, только в одном… В идее взять попить. — За счет заведения, Красавчик, — обаятельно улыбается бармен и тут бы заподозрить подвох мирового масштаба, да только Шото слишком увлечен слежкой… Факт того, что в стакане не кола, он понимает слишком поздно, когда какофония света, музыки и неона, начинает блекнуть перед глазами, а мир сволочно уплывает куда-то в бок. — Прости, пацан, — весело оповещает голос бармена. Провал в темноту плавный, не затянутый, как будто кто-то просто выключает свет. В его случае, как будто кто-то выключает все звуки вокруг… Шото падает в темные бесконечные воды и растворяется в прибрежных волнах собственного сознания. На поверхность его вытягивают всего пару раз. Сначала громкие крики, где-то на периферии и яркая синяя вспышка, а во-второй раз, его настойчиво пытаются напоить, из-за чего создается ложное ощущение, что он тонет… Захлебывается. Вода во рту кажется чем-то неправильным, и глотает он ее по инерции. По зубам больно бьется край граненого стакана. * Когда чертов наркотический сон отпускает из своих объятий… мир кажется ему нереальным. Шото будто бы слышит звук закипающего чайника, где-то на фоне кто-то моет посуду и ругается с кем-то по телефону. Где-то совсем рядом над ухом бежит вода и дует из открытой форточки. Тодороки абсолютно иррационально знобит, он кутается в черную кожистую тряпку, которой его кто-то видимо укрыл. Кожистая тряпка на проверку оказывается плащом на тонкой подкладке. Ткань под пальцами скользит словно нереальная, те же ощущения вызывает и упругий пожелтевший от времени, пота и чего-нибудь еще матрас, на котором он лежит. Звук кипящего чайника вызывает желание выкинуть этот чертов предмет куда подальше и больше о нем никогда не вспоминать. Тут же накатывает фантомная боль, левую сторону лица обжигает кипятком, которого нет… — Я перезвоню, — грубо оповещает знакомый голос. Чайник на плите кипит уже во всю. Боже, да выключите уже эту штуку или уберите звук. Язык во рту слишком тяжелый для того чтобы попросить об этом, а беспомощный стон, который вырывается из груди, кажется таким слабым и тошнотворно отвратительным. Отец бы не оценил… Но отца здесь нет. В поле зрения появляются тяжелые берцы на платформе. Шото скользит расфокусированным взглядом по знакомым драным джинсам, которые не разваливаются на куски с божьей помощью и скобам… Чем выше он поднимает взгляд, тем меньше уверен, что готов осознать реальность того, кто перед ним стоит. — Хей, — щелчок пальцев прямо перед собственным носом кажется настолько оглушительным, что впору зажать уши. — Оклимался, шкет? * Мир во второй раз теряет четкость и грани, при резкой смене положения. Возможно, вскакивать и пытаться применить причуду было идиотской затеей… Хотя бы по той причине, что на какой-то момент все снова становится черным, а собственное тело предательски валится обратно на матрас. — Сказал же, без резких движений, — в голосе Даби скользит вселенская усталость старика, который задолбался наблюдать за идиотскими попытками молодого поколения сделать все по-своему. Он задумчиво осматривает содержимое навесных шкафчиков и спустя непродолжительное время извлекает оттуда, с довольным видом, две порции быстрозавариваемой лапши. — Удон будешь? Шото вздрагивает и ведёт плечами, его все еще продолжает знобить. Резкая смена положения вторая попытка встать на ноги, тоже ничем хорошим не кончается. Он отрицательно мотает головой, скорее по инерции, нежели действительно отвечает на заданный вопрос. По итогу, самым удобным положением оказывается полусидя. Плащ остается лежать бесформенной грудой где-то на углу матраса. Решение опрометчивое, но собственная гордость бьет куда больнее, да и в целом… Как-то несолидно и глупо кутаться в чужие вещи. Особенно в вещи второго самого разыскиваемого преступника Японии. — Зря плащ снял, — Даби выключает чайник и заливает кипятком лапшу. — Точно не будешь? Согреешься заодно. После той дряни, которой тебя накачал Боуди, стоит радоваться, что ты вообще так быстро в себя пришел… — Почему ты это делаешь? — факт того, что он вообще собрался и смог что-то произнести, можно назвать чудом. — Почему… помогаешь? Тодороки сосредотачивается буквально на всем, что видит и ощущает. Но кажется, все еще что-то упускает из виду. Нечто масштабное и глобальное. Нечто более масштабное и глобальное, чем… Злодей пожимает плечами, абсолютно беззаботно и непринужденно, как человек привыкший вести светские беседы в ситуациях, граничащих с клиническим абсурдом. — Может, огненная солидарность? Не люблю, когда людей продают в рабство? Лига не ладит с Боуди и его работорговлей? Да и знаешь, ты не хочешь проснуться… либо в холодной ванной без почки, либо в алой комнате без трусов и с чужим членом в заднице. Ощущения не из приятных, поверь мне на слово, — буднично озвучивает Даби. — Выбери, что больше нравится, Тодороки Шото. Лапшу с парой не распечатанных палочек он ставит напротив Шото:  — Поешь, станет легче. Щелчок по лбу он пропускает только по той причине, что его мир все еще плывет, а реакция откровенно заторможенная. В утренней (Тодороки надеется, что сера хмарь, которую он разглядел за окном, скорее утренняя нежели вечерняя) серости и сырости, остро ощущается аромат сухих специй из пакетика. За окном гремят раскаты грома, предвещая непогоду. По карнизу гулко отстукивают первые капли дождя. — Это хитрый ход, чтобы заманить в Лигу? — Шото слишком устал для того чтобы думать о чем-то еще и слишком запутался для того, чтобы осознавать, что происходит вообще. Иррациональное желание уткнуться лбом в край чайного столика с каждой минутой происходящего ощущается все острее. — Я не тупой, — заваривая вторую порцию удона, откликается Даби. — А ты слишком принципиальный. Почему я просто не могу помочь тебе? Шото сдается и разламывает напополам палочки, притягивая к себе бумажный плотный стакан с лапшой. Даби хмыкает и усаживается напротив, скрестив ноги по-турецки. — Потому что ты не хороший парень? Даби фыркает от смеха, скобы на лице некрасиво и жутко натягивают кожу. Он берёт в правую руку палочки. Пальцы у него дрожат, а рука в целом будто бы не слушается. С абсолютно невозмутимым видом, он перекладывает прибор в левую руку и спокойно наматывает лапшу на палочки. — Я поражен в самое сердце. На самом деле я не так уж плох, — задумчиво тянет он. — Ешь свой удон, сопля, иначе остынет. Взгляд то и дело цепляется за правую руку, не специально, конечно, нужно на чем-то сосредоточится. На горячей еде не выходит (хотя лапша вкусная и… Как не странно, еда действительно помогает почти избавиться от тупого познабливания), а на чужих дрожащих пальцев и чуть опухшей коже (если это обгорелое месиво можно назвать кожей…) получается. — На ней отек, из-за чрезмерного использования причуды, такое бывает, — отвечая на молчаливый вопрос произносит злодей. — Хорошо хоть в суставе сгибается. Это все звучит настолько доверительным открытым тоном, что становится не по себе. Нервная дрожь снова пробегает по телу и возвращается озноб (хотя в последнем, возможно виновато открытое окно и холодный ноябрьский ветер). Шото тянется за чертовым плащом переступая остатки гордости, Даби ничего не комментирует. На улице царит новый всемирный потоп, ливень стеной, по карнизу слишком громко стучат капли дождя и брызги воды долетают до стола, оставляя влажный след на нем. Шото уверен, что снова выпал из реальности на какое-то мгновение. Самое странное, что вопреки логике и здравому смыслу Тодороки не чувствует опасности, фальши и напряжение. Даби выглядит расслабленным. По домашнему расслабленным. И что-то в его взгляде буквально кричит о том, что Шото он знает, как свои пять пальцев. Бирюзовые глаза смотрят так… Как смотрит на тебя старый знакомый из-под хэллуинской страшной маски. О том, кто черт возьми за ней скрывается, смотря на Даби, понять просто невозможно. — Если тебя устроит такой ответ… — нарушая тишину произносит злодей. — То ты до ужаса напоминаешь мне моего младшего брата. Ну знаешь… Тот же овал лица, разрез глаз. Правда, в последний раз я видел его, когда ему было пять? Нет, вру. Восемь. Посмотрел на то, как ты рожей пропахал ковер у Боуди вспомнил своего мелкого. Его батя по полу личиком так же возил. Шото неосознанно касается своего носа и ощупывает. Он побаливает, но не критично… странно, что он не заметил раньше.  — Я слишком сентиментален, — с досадой в голосе произносит Даби и выуживает из кармана штанов помятую пачку сигарет. — Вот и… Сделал то, что сделал. Будем считать, что никто никому не должен. Злодей щелкает притихшего Тодороки по носу. Тот моментально откликается неприятной тянущей болью. — Лицо по проще, шкет. И не ищи двойного дна там, где его и нет. Ну да, тут скорее Марианская впадина, а не двойное дно. До причины того, что происходит еще докопаться надо, а для этого нужно более вменяемое состояние. Дождь за окном потихоньку сходит на «нет»… * В воздухе пахнет поздней осенью, асфальтом и чем-то тухлым. Вероятнее всего специфика района где они сейчас находятся. Где-то вдали поблескивает металлические крыши в лучах позднего солнца. Шото откидывает с глаз отросшую челку и подставляет лицо прохладному ветру. Серая хмарь на улице потихоньку рассасывается. Вместе с ней уходит чувство дереализации. На нос Тодороки падает холодная капля дождя. В голове назойливой мухой бьется одна мысль и Шото с радостью бы списал ее на эффект тупого дурманящего наркотика, но в этой мысли есть зачатки здравого смысла. На заднем плане, что-то падает с полки, Даби негромко матерится. Обложка коллекционного издания «Темной башни» не то радует глаз, не то подкидывает еще пару монеток в копилку подозрений. Злодей бережно устраивает книгу обратно на хлипкой полке. От чего-то в голове рождается иррациональная мысль… вот, если открыть хоть один томик «Башни», будут ли там отметины синим маркером? Будут ли выделены любимые цитаты и будут ли до дыр зачитаны любимые моменты? Тодороки почти физически удерживается от тупого «Возможно», произнесенного вслух, чтобы оценить реакцию и в последний момент решает, что знание может и сила, но не уверен, выдает ли желаемое за действительное или же просто имеет дело с тем, кто ищет в чужом человеке суррогат. И не сам ли Шото такой, раз углядел в преступнике черты покойного старшего брата? — Кинешь ключи под коврик или в фикус на лестничной площадке, — Даби поправляет майку и кивает головой на плащ, в который Тодороки продолжает кутаться. — Можешь себе оставить и… Не делай такое лицо, маленький герой. Ты же не думал, что я буду возиться с тобой, как с гребаной принцессой весь день? — Не думаешь, что я сдам тебя? И это место? — Конечно, сдашь, — с ухмылкой тянет Даби и уже сейчас, вот такой вот язвительный, привычно ядовитый и от части холодный он напоминает именно того человека, которого Шото впервые увидел в лагере. — Но ты же не думаешь, что это единственное мое убежище? В его тоне скользят надменные нотки, мол, подумай, пораскинь мозгами и не разочаровывай меня в своих когнитивных способностях. Шото сам в себе разочаровался, спасибо — больше не надо. Тишина между ними затягивается нервным напряжением, но рушить его никто, конечно же не будет. Легкая атмосфера утекает сквозь пальцы… Прохладный ветер ерошит волосы на затылке Тодороки. — Спасибо, — еле слышно произносит он. Даби морщится, словно от пощечины и качает головой, мол, не стоит. — Лучшей благодарностью будет если ты забудешь об этом, папина детка. Не «удачный ребенок» и на том спасибо. Прозвище, далекое, обидное, детское, неприятно режет слух. Как ножом по свежей ране. Даби бьет больно наотмашь и не только причудой обжигает, но и словами. И делает это намеренно… Чтобы оттолкнуть, и это понятно даже такому нулю и инвалиду в человеческих-социальных отношениях, как Шото. Дверь за Даби со скрипом закрывается.