пятая бывшая

Своё утро Миша, будучи человеком, уважающим строгий порядок, начинал всегда одинаково: он поднимался, завтракал, начищал наган и протирал коллекцию сюрикенов, напевая свою любимую песню: "Я достану огромный пистолет, застрелю тех, кто не сделал мне минет; Соседского кота нашпигую свинцом, хотя пока сосал, он держался молодцом; Эдик, сука, мне под дверь насрал, я засуну ствол ему в анал...". Миша остановился и мечтательно задумался – он был совершенно не против засунуть свой ствол в очко Эдика, правда совсем не огнестрельный. Подобные развратные картины стали всё чаще и чаще занимать Мишино воображение, и, как бы не хотелось придаться грехопадению, посредством надрачивания своего хуя, времени на грёзы совсем не осталось – на часах было уже без пятнадцати восемь, а потому, разогнав искушающие мысли, Лим направился в школу. Начало мая встречало приветливой погодой – игриво сверкало солнце, только-только поднимающееся из-за горизонта, а утренняя прохлада и лёгкий ветерок отлично остужали голову после подобного начала дня. Короткая дорога от дома до школы не могла полностью остудить пыл, но Миша чувствовал, что теперь он, по крайней мере, не кончит в штаны от одного только взгляда на объект его любовных терзаний. Порой Миша думал, что было бы проще убить Эдика, чтобы все его мучения кончились, но он сдерживался – подвал его дома за городом был почти готов, оставались лишь мелочи – найти крепкие цепи и анальную затычку с пушистым хвостиком. Учебный год подходил к концу и медлить было нельзя, иначе он мог не успеть стать пятой и последней возлюбленной Данилова. И последним человеком которого тот вообще увидит в своей жизни. В коридоре было пусто. Эдик уж было решил, что зря вышел так рано, но присутствие хоть кого-либо рядом сейчас было бы лишним. Близилась пора экзаменов и волнение ни на минуту не оставляло его. Не оставляло кроме тех моментов, когда на ум ему приходил Миша – красивый, сильный, свободно говорящий на итальянском - языке любви… Эдик жалел, что так раздражался в его присутствии, ведь его любовь к Мише была крепче чем отцовский самогон, горячее чем Москва в 1812. Но он совершенно не знал, как себя вести – хоть у него уже и было четыре девушки, к ним он как-никак понимал подход, а ебанутый сталинист с садистскими замашками смог обскакать их всех в своей неприступности и загадочности. Надеясь, что тишина школьного коридора поможет ему придумать, как ненавязчиво подбросить Мише предложение поебаться, Эдик в раздумьях присел на батарею, и в то же мгновение на лестнице послышались шаги. «Опять эта блядская вахтёрша», - подумалось Данилову, и он вскочил на ноги, дабы не словить смачный чапалах от старушки, однако глянув в сторону источника шума, его сердце пропустило удар. Это был он. Местная легенда, обладатель перцового баллончика и металлической линейки, чудовище, угрожавшее выпустить кишки бесчисленному количеству человек, мусульманин по национальности – Миша Лим. При виде этих жидких усиков, Эдик чувствовал, как начинал шевелиться его половой костный мозг, а дыхание перехватывало от резкого запаха напалма. Данилов занервничал – он надеялся на пять минут покоя в одиночестве, ну или хотя бы на присутствие кого-нибудь не шибко разговорчивого, но никак не на появление Миши. О чём с ним было говорить? «Миша, я хочу тебя трахнуть, давай спиздим учительский ключ и все шесть уроков будем ебаться в туалете»? «Миша, я готов слушать твои бесконечные истории про Цоя и не возникать, но на условии того, что ты будешь отсасывать мне регулярнее, чем Российская Империя хуячилась с Турцией»? На краткий миг Эдик задумался – последний вариант звучал очень даже ничего, Лим оценил бы историческую отсылку. Однако откинув эту мысль подальше, Данилов махнул рукой и выдал скупое «привет». На удивление, Миша, после ответного приветствия, не начал выдавать очередной поток бессвязных мыслей, а только встал рядом и замолк. «Ебать мой хуй ментовской жопой», - ошарашенно подумал Эдик. «Чего это с ним? Иной раз не заткнёшь, а тут притих как кисейная барышня. Случилось чё?» — Миш, ты чё такой грустный? «Хуй сосал невкусный», - в унисон пронеслось в их мыслях. — Опять затопило чтоль? – усмехнулся Данилов. Миша зло глянул на Эдика. — Не смешно, вообще-то. И нет, ничего не затопило. — А чё морда такая унылая тогда? «Как бы тебе сказать?» - думалось Мише. «Вот как ему сказать, что я хочу долбить его очко до тех пор, пока оно не станет диаметром с воронку от танкового снаряда? Нет, не так. Надо придумать что-то романтичнее.» — Алло, Земля вызывает Мишу. Ты чё завис то? — Нет, ничего, всё нормально. Знаешь, как говорят: «Нет человека без печали, а если есть, то это не человек.» Эдик умилённо вздохнул. «И откуда он, ебать его в рот, всё это знает?»

***

Миша очень ждал Последнего Звонка, ведь этот день должен был стать его звёздным часом. Он усердно готовился к нему, часами отыгрывал свою гитарную партию, бесконечно повторял слова песни, но не всё это волновало его в первую очередь. Последний Звонок он решил избрать тем самым днём, когда он наконец во всём признается Эдику. Всё-таки из всех серий «Криминальной России» о маньяках Миша подчерпнул не только интересные стили убийства, но и любовь к символичным датам. Он твёрдо решил, что 25 мая станет тем днём, когда он наконец трахнет Эдика и увезёт его жить в лес, он ведь даже костюм горничной по размеру подобрал! Однако у судьбы были совершенно иные планы. Когда отгремели последние ноты сопливой песни («Слова которой даже были не про школу!» - негодовал Миша) и взорвались все хлопушки, Лим понял, что пора. — Эдик, пошли со мной. — Это куда ещё? – удивился Данилов, - Я домой вообще-то собирался. «Меня ждёт не дождётся трёхчасовое видео-эссе почему Гитлер был не таким уж плохим, а этот зовёт куда-то…» — Да я… это… песню хотел крутую показать, а тут слишком шумно… «Вот же ж попал, блять… Ну ладно, может он мне ещё припомнит мою доброту…», - с недвусмысленной ухмылкой подумал Эдик. Для убедительности он помялся пару секунд, а потом кивнул: — Ладно, пошли, покажешь свою песню. Радости Миши не было предела. «Я победил, всё идёт по плану», - думал он, доставая из брюк небольшой железный ключ.

***

— А это обязательно? – почесал репу Эдик, наблюдая за тем, как Миша запирает кабинет. — Не хочу лишних вопросов, - коротко ответил Лим и, жутковато улыбаясь, сощурил глаза, принявшись оглядывать Данилова с головы до ног. По спине Эдика пробежали ледяные мурашки. Миша ему, конечно, нравился, но блять не тогда, когда он вот так хищно щурился. Внезапно, на неком подсознательном уровне заболела жопа. У Эдика появилось сильное предчувствие чего-то нехорошего. — Знаешь, я давно хотел тебе сказать… - начал Миша, делая шаг в сторону Эдика. Эдик рефлекторно сделал шаг назад. — …что ты мне симпатичен… Я бы даже сказал, что очень симпатичен. Ты всегда слушаешь мои истории. Никто, кроме тебя, не хочет их слушать, - Лим в гневе сжал кулак. Эдик продолжал пятиться назад. Боль в жопе предостерегающе нарастала. — Это обидно. Все меня бросали. Но ты ведь не такой? Ты же меня не бросишь? — Ты о чём вообще? – спросил Эдик, с ужасом понимая, что ноющей задницей он упёрся в парту. То ли заметив это, то ли руководствуясь собственной ебанцой, Миша растянул губы в ужасающей улыбке: — Отступать некуда, позади Москва. Звякнула пряжка ремня, свалились на пол брюки. И Эдик понял, что брать контроль над ситуацией нужно в свои руки, прямо сейчас. Миша, наперевес со своим нефритовым жезлом, понёсся на Данилова, но тот, быстро среагировав, увернулся в сторону. Однако Лим, уверенный в своей цели, не отставал, а потому изогнувшись так, как вряд ли могло позволить человеческое тело, угрожающе близко оказался возле Эдика. Но Эдик так просто отдавать своё очко в распоряжение сексуального маньяка не собирался! Лихо крутанувшись, он снова смог оторваться от Миши, хоть и чувствовал опасную близость его члена. Миша позиции не сдавал, а потому вся эта котовасия стала быть похожа на танец, очень странный танец, где они кружили по школьному кабинету, расталкивая парты и гремя много страдальческими стульями. Отпрыгнув от Лима подальше, Эдик заметил идеальную возможность приобрести верховенство в этом балагуре – он запрыгнул на стол, в прыжке захватив ножницы, и, разведя руками, победно выкрикнул: — Всё кончено, Миша! Я стою выше тебя! Миша, крепче сжав собственный стоящий и готовый на эротические свершения хуй, встал в боевую стойку: — Ты недооцениваешь мою мощь! Эдик, нервно сглотнув, крепче сжал своё колющее-режущее орудие защиты: — И не пытайся! Но отговаривать взбесившегося Мишу было бесполезно. С диким рёвом он, перескочив через парту, полетел в сторону Эдика, и Данилов понял, что иного выхода попросту нет, да и собственная вставшая шишка не давала покоя. В мгновение сдёрнув штаны, Эдик подскочил на своих сильных ногах истинного пловца и, с оглушительным свистом, приземлился очком прямо на Мишин член. Предчувствие не подвело – жопа и правда разрывалась от боли, и, судя по ощущениям, Лондон после немецких бомбардировок выглядел и чувствовал себя и то лучше, чем его очко прямо сейчас. Однако времени на жалость к бедной кишке не было – пока Миша пребывал в полной растерянности и эйфории, Эдик ловко успел перехватить контроль над ситуацией, посредством молниеносного слезания с Мишиного хуя и нагибания раком вышеупомянутого маньячеллы. — Помнишь, в 43м при операции "Кольцо" главной задачей было это самое кольцо сузить? – томно прошептал Эдик, откровенно наслаждаясь нынешнем положением. И только в тот момент, когда горячее дыхание Данилова ошпарило его ухо, Лим понял, что именно сейчас произошло. А произошло полное фиаско – план по охмурению Эдика кончился полным провалом, и плакали все его вибраторы и анальные затычки в обитом бархатом подвале. — Помню, а что? — А я щас наоборот сделаю, – и в Мишином анусе совершенно внезапно оказалось целых три пальца. Застонав как настоящий герой хентая, Миша решил, что его вполне устраивает и такой расклад – ему же меньше усилий прилагать. И вообще, когда тебя ебёт любимый человек, то можно ни о чём не париться, ни о чём не думать – дрочи себе, да и всех делов. Эдик, внимательно проанализировав ситуацию, решил, что пихать кулак Мише в очко было бы как-то слишком – пускай они сначала друг друга получше узнают в этом плане, а потому, по-мужески плюнув на член, Данилов всадил его в приветливую Лимовскую жопу по самые бубенцы. Таких чудес на виражах Миша не выдержал – взял и кончил всё их веселье в минуту красочным пенным шоу. — Бляяяя… – многозначительно протянул Эдик. Миша же сейчас был готов только ноги протянуть, не то что какое-то там осмысленное «бляяяя…». — Сука, черновики кончились, - в пустом, готовом для сдачи экзаменов, кабинете и правда нечем было поживиться. А одеждой вытираться Эдик как-то брезговал. — Там же обои… - начал было Миша, но содрогнулся на полуслове. Его в жопу, к сожалению, не каждый день ебут, вот он и не привык так быстро от блаженства отходить. Эдик бы в задумчивости почесал репу, если бы вся рука не была заляпана потенциальными детьми. — Чё ты имеешь в виду «обои»? Не буду же я их со стен драть… «И надо же было на такого долбаёба запасть», - думал Миша. — Да нет же, на шкафах… — А, понял. Обтираться обоями было не шибко удобно, но зато появилась красивая инсталляция – берёзки в снегу. Миша от сентиментальности чуть не прослезился – какое высокое искусство творит их любовь! — Миш, - подал голос Эдик, - пошли в лес на озеро в дёсны лобызаться? А потом и потрахаться опять можно! Там камыши как раз, всё как надо. — А ландыши подаришь? – робко спросил Миша. Эдик усмехнулся, и Миша почувствовал, что он точно будет его пятой и последней возлюбленной – ничей хуй не ляжет в его очко так же красиво, как хуй Эдика.

***

Наступило лето. Экзаменационная пора была в самом разгаре, и на фоне этого стресса Миша чувствовал, как они с Эдиком начинают отдаляться друг от друга, и как на этой почве начинаются скандалы – то один к истории готовится и у него времени нет, то другой яйца не побреет – кошмар ебаться неудобно. Чувства неустанно угасали, и Лим с ужасом понимал, что ему неинтересно слушать истории о световых мечах, чистоте арийской нации и гениальности «Евангелиона». Вспыхнувшая любовь теперь тлела, как угли на кострах его жертв, и Миша понял, что так не может продолжаться дальше. Теперь все эти ремни и хлысты, заботливо приготовленные для Эдика, не хотелось применять на нём – а значит пришло время выбирать новый объект любви, от одной только мысли о котором можно было бы плавать в собственной конче. Но для начала нужно было избавиться от старого. Эдик раздражённо вздохнул. «Какого чёрта этот усатый обмудок зовёт меня в лес, если он прекрасно знает, что я дома мою полы и мне некогда?!» Раздвинув очередные кусты, Данилов наконец увидел озеро, на котором они с Мишей провели столько счастливых часов, однако самого Миши нигде не было видно. — Просто замечательно, - Данилов цокнул языком, - надеюсь он провалился куда-нибудь в канаву по дороге, иначе я со злости раздолблю ему очко прям тут… Со стороны послышалось шуршание. «Значит никуда не провалился» - с некой долей досады подумал Эдик. — Ну и с хера ли ты меня зовёшь сюда, когда я сказал, что занят? — В том то и дело, дорогой Эдик, - Миша выглядел страшно обиженным, - что ты всегда занят. Тебе всё время некогда. Ты про меня совсем забыл. — Господи, Миша, - Данилов закатил глаза, - я же тебе тыщу раз говорил: закончатся экзамены, и мы с тобой будем хоть целые дни вместе проводить. Неужели так сложно просто подождать? Лим упрямо стоял на своём: — Нет, ты про меня вообще не вспоминаешь! Я думал ты меня не бросишь, но ты такой же, как и все… Миша зло швырнул сумку, которую Эдик заметил только сейчас, на землю. «На кой чёрт ему сумка?» — Прости, Эдичка, но я думаю, что мы должны расстаться... Данилова как холодной водой окатило. — Однако я не могу дать тебе просто взять и уйти. Из сумки угрожающе показались ржавые зубья пилы, а в Мишиной руке как-то неожиданно появилась бутылка с хлороформом. — Нет, Миша, не делай этого… — Ну, Эдичка, надо было думать раньше… Резкий запах пробил всё тело, а затем сверкающий яркой зеленью лес провалился в темноту. Вытирая ножи об измазанную кровью тряпку, Миша наклонился к безжизненному лицу того, кто всего неделю назад был для него центром мира, его любовью. — Ты не понимаешь... – Лим провел пальцами по бледной скуле и по его собственной щеке скатилась скупая мужская слеза, – дело не в тебе, дело во мне... Ответом ему был шелест могучего леса. — Просто... я люблю, когда волосатые мужики обмазываются маслом, а на тебе ни волоска и жрёшь ты только сливочное... Он и правда сделал так, как и говорил – Миша стал для Эдика пятой, и последней, возлюбленной в его жизни.