Часть 1
3 сентября 2022 г., 07:58
Тэцуко почти не удивляется и почти не хочет стереть мир в порошок, когда её грубо хватают за волосы, запрокидывают голову, насильно размыкают отчаянно поджатые губы и настолько глубоко пихают банку пива в рот, словно хотят протолкнуть в глотку. Зубы царапают сталь. Чешутся десна и глаза, которые щедро обливают пивом, но больше всего чешутся кулаки — жаль, они у неё хрупкие, девичьи, иначе она — видит бог! — расквасила рожу каждому, кто издевается над ней.
Задорное хихиканье — отрава для ушей. Когда пытка прекращается, Тэцуко роняют на колени и не позволяют подняться, крепко наседая на неё сверху. Она вскидывает подбородок и с вызовом смотрит на Саяку — богатую девицу и зачинщицу травли. Та надменным взмахом ресниц велит своим верным псам продолжать, и они немедленно исполняют приказ.
Будь у Тэцуко надежда получить ответ, она бы спросила «почему» или «за что». Но она знает: Саяка проигнорирует. Несмотря на то, какой избалованной она выросла, родители ограничивали её в средствах и приобщали к жизни с «простым людом». Она ходила в обычный детский сад, общалась с обычными детьми и, как и все, получала нагоняй от воспитателей. Там-то они и познакомились. Близко дружили до последней ступени начальной школы. Затем Саяка из-за чего-то рассердилась на Тэцуко, да настолько, что отвергала её существование всеми фибрами души.
Сначала всё было относительно неплохо. На средней ступени обучения одноклассники, опираясь на авторитет популярной девчонки, просто-напросто игнорировали существование Тэцуко. Общение с ней считалось унизительным. Все, кто не хотел запятнать свою репутацию, обходили её стороной. И Тэцуко, честное слово, не держала на них зла. Она понимала, что так устроен мир.
Но при переходе в старшие классы Саяка почему-то решила, что повсеместного игнорирования, через которое прошла Тэцуко, недостаточно, и начался самый настоящий ад.
Буллинг. Больше, чем общественное порицание и неодобрение. Это объявление войны. Одна против всех.
Тэцуко ставили подножки на физкультуре. Взламывали шкафчик и портили вещи. Высмеивали за внешний вид. Окунали в унитаз. Однажды избили после уроков. Недостаточно сильно, чтобы понадобилась медицинская помощь, но достаточно, чтобы она вздрагивала от случайных прикосновений прохожих в метро, ожидая удара.
Хуже всего, конечно, была неизвестность. Над Тэцуко измывались безо всяких причин — и она не могла поверить, что людьми настолько движет стадный инстинкт.
Неопределенность мучила её, душила сильнее удавки, и Тэцуко — грешно признаться — подумывала о самоубийстве, но вовремя останавливалась, жалея родителей.
Проблема Тэцуко была в том, что она не оставляла попыток узнать правду.
Сегодня на обеде одноклассники обсуждали любимое пиво — и Тэцуко, осмелев, вставила, что в восторге от «Asahi», на что Саяка, жутко ухмыльнувшись, ответила: «тогда сегодня ты получишь его сполна». И действительно: получила. Пиво облепило волосы, смочило верхние и нижние ресницы и щипало в носу.
Когда обидчики, весело смеясь, ушли, Тэцуко подобрала промокший портфель и, дрожа, по-тихому смылась из школы.
Грубые мозолистые пальцы, сжимающие её подбородок и горло. От одних воспоминаний воротило. Непрерывно хлестающие реки слез не могли остановить её обидчиков. Им казалось: то, что они делают — это безобидно. Но они ошибались, считая, что Тэцуко хочет наложить на себя руки, как прежде. О, вовсе нет. Она хочет обрушить на школу — равнодушных учеников и учителей, делающих вид, что всё в порядке — купол небесный.
У Тэцуко урок физкультуры, но лучше прогулять, чем явиться в ненадлежащем виде — одноклассники высмеют. Чем чаще её будут видеть слабой, тем больше будут обижать. Она не подарит им такое зрелище.
Домой тоже не хотелось. Благо, немного налички завалялось в пенале. Тэцуко села на автобус, доехала до конечной и побрела, куда глаза глядят. Пригород Токио — Минато. Серое однообразие. Телефон почти разрядился и раздражающе вибрировал. Тэцуко остановилась перед кладбищем Аояма — здесь был захоронен печально известный Хатико и здесь же во время ханами расцветала сакура, привлекая туристов и местных жителей.
Озноб покусал кожу как тысячи мошек. Тэцуко неосознанно сделала шаг вперед, за ним второй и третий. Она не испытывала патологического страха перед кладбищем, как, например, её мать, которая всерьёз воспринимала все городские легенды и была склонна к вере в мистику. Тэцуко знала: зло приходит от людей, а не извне.
Чаще всего кладбища посещали в выходные. В будние дни здесь было немноголюдно. Камфорные деревья склонились над могилами — листья трепал легкий ветерок. Тэцуко бездумно шла по тропинке, но остановилась у одного полуразрушенного, заросшего надгробья. Она села на корты и напрягла зрение, чтобы прочитать имя, но не смогла разобрать иероглифы. Оставив попытку, она села, облокотившись спиной о камень и, порывшись в рюкзаке, достала жвачку.
Жевала, надувала пузыри — они лопались, и так по бесконечно хаотичному кругу. Уже стемнело и похолодало, но Тэцуко и не думала возвращаться. Если мама и звонила, то звонки не доходили — телефон сел. Страшно стало лишь тогда, когда что-то хрустнуло рядом. От неожиданности у нее сперло дыхание: она подавилась и проглотила жвачку. В ужасе обернулась — какой-то силуэт сел на корты рядом с могилой в десяти метрах от неё.
Тэцуко хотела сказать так много, но не сказала ничего. У этого жуткого незнакомца была тяжёлая аура — аура убийцы. Тэцуко решила, что благоразумнее всего будет не разговаривать с ним.
***
В конце октября у Тэцуко день рождения, и в начале этого месяца Саяка стала неумолимой — издевательства, которыми она руководила, стали жёстче и регулярнее, чем раньше; Тэцуко не каждый день приезжала на кладбище, но в октябре ей хотелось спрятаться от всего мира — даже от родителей — и собственной комнаты ей явно стало недостаточно. Удивительно, каким образом может возникнуть незримая связь между людьми: впервые Тэцуко посетила кладбище в июне и там же встретила таинственного незнакомца — он всегда приходил позже неё и сидел спиной к ней в капюшоне. Уходя раньше, она не решалась заговорить с ним или попытаться разглядеть черты его лица. Бесполезное и нелепое занятие! А если он заметит, то будет неловко. Или вдруг он окажется неуравновешенным маньяком? Хотя он ничего не сделал ей за всё время, что она приходила сюда и оставалось почти наедине с ним — под пристальным надзором мёртвых. Он вообще не выглядел заинтересованным ни в чём кроме надгробия. Однажды Тэцуко стало любопытно, к кому он приходит. Она попыталась прочитать полустертые иероглифы, но ничего не поняла и оставила эти бесполезные попытки. Может, предок? А этот парень чтит свои корни. Словом, притяжение и интерес, который она к нему испытывала, рос день ото дня. А затем, в августе, наступили летние каникулы, и Тэцуко устроилась на подработку в кафетерий. Иногда случалось, что она замечала своего милого друга — в парке, на парковке или даже на витрине магазина. Она понимала, что, скорее всего, это люди с похожей фигурой, (насколько она могла судить) но не переставала питать надежду на то, что столкнётся с ним в неформальной обстановке, и тогда они познакомятся как обычные люди — в обществе живых людей, а не мёртвых. Да, незнакомец невольно стал предметом девичьих грёз. Летние каникулы дались Тэцуко непросто. Обычно она отдыхала от школы, радуясь тому, что может влиться в рутинную жизнь как простая девушка, а не объект травли, но из-за него всё пошло наперекосяк: она вздыхала днями напролет, и маме не составило труда сложить два плюс два и сделать вывод, что её дочь безнадежно влюблена. Тэцуко всё яро отрицала, но ей пришлось сдаться под напором строгих материнских глаз. А затем терпеливо выслушать расспросы: «Как он выглядит?», «Какие у него увлечения?», «Чем он тебе приглянулся?» и придумывать ложь на ходу. Тэцуко даже под дулом пистолета не призналась бы матери, что без ума от человека, спину которого видит лишь на кладбище Аояма. Прознай мама об этом — схватилась бы за сердце. Лишние переживания ни к чему. Поэтому Тэцуко решила скрыть муки своего сердца. Иногда спрятать что-то перед носом — лучший вариант. Мама ведь знает, что она влюблена и примерно знает (по лжи, что она наплела) этого человека, а значит не будет донимать Тэцуко больше обычного. Сентябрь выдался дождливым, меланхоличным и, как показалось Тэцуко, затянутым. Её почти не травили, так, иногда, ради приличия. Видимо, ещё не проснулись. Но Тэцуко упивалась сладкой иллюзией, что всё, наконец, прекратилось. Навсегда. Пока не наступил октябрь. Злосчастный октябрь! Тэцуко ненавидела себя за то, что родилась осенью. «В день рождения я в школу не пойду, — твердо решила она, — непонятно, что они со мною сделают. Даже если у нас в этот день будет важная контрольная. Все равно». Восемнадцатого октября случилось страшное: Тэцуко избили на глазах её любимого учителя. Учителя, который всегда её приободрял и терпеливо объяснял ей материал. Но в этот раз он смотрел. Просто смотрел. И не сделал ничего, чтобы ей помочь. Из глаз Тэцуко брызнули слёзы обиды. Сдерживая громкие рыдания, она схватила портфель и побежала в сторону автобусной остановки. За ней в погоню ринулись несколько ребят, но их остановил повелительный голос Саяки: «С неё хватит». — Вот уж спасибо, сука, — злостно выплюнула Тэцуко, передавая деньги за проезд. — Что? — удивлённо и как-то сонно моргнул водитель. Девушка поспешила оправдаться: — Э-э… это я не вам. Простите. И поспешно прошмыгнула на свободное сидение сзади. Когда доехали до Минато, небо уже тучно нахмурилось. «Вот чёрт. Похоже, будет дождь». Но это не остановило Тэцуко. Зря тащилась, что ли? Сегодня она непременно заговорит с незнакомцем. Правда, втайне Тэцуко молилась, чтобы он не приходил. Она так долго давила в себе желание сблизиться с ним, чтобы в один прекрасный день заговорить? Лучше уж она будет мечтать о нём издалека. О Господи! А что, если он окажется страшным? Или старым? Или слишком юным? «Да блин! — Тэцуко отвесила себе мысленную оплеуху. — Не под венец же я с ним иду». Вопреки её слабым надеждам — незнакомец пришёл. Она с напускной самоуверенностью уставилась на него. В руках он задумчиво крутил пиво, но не пил. Даже когда прошла минута, две, три… Тогда Тэцуко не удержалась и подсела рядом. — Поделишься? «Идиотка! И это первое слово, которое ты ему сказала? А лучше ничего придумать не могла?!» — Тэцуко ругала себя на чём свет стоит, а незнакомец тем временем невозмутимо передал ей банку пива. Она чуть отхлебнула, сморщилась. Горчит. Это не та фирма, что ей нравится, ну да ладно. Делать всё равно нечего. Пока незнакомец тупо смотрел на надгробие, она пила прохладное пиво и беззастенчиво разглядывала его. Такие длинные, серебристые ресницы, густые брови и нехарактерная для японцев смуглость кожи… У него был красивый профиль. Он оказался совсем нестрашным и даже не старым. Её ровесник или чуть старше. — Я вижу тебя здесь не в первый и даже не во второй раз. Зачем ты приходишь? — полюбопытствовала она наконец. — По той же причине, что и ты. Почтить память умерших, — он сказал это с лёгкой издёвкой, словно ответ настолько очевиден, что даже смешно. У Тэцуко вспыхнули уши, заалели щеки. А ведь правда, ужасный вопрос! Зачем ещё люди приходят на кладбище? Не все же такие изгои, как она. — Я никого не хороню и никого не чту, — буркнула она, силясь скрыть смущение за длинными чёрными прядями. Но она чувствовала — незнакомец опаляет её взглядом. — Разве себя ты уже не похоронила? Искры лопаются на ветру — такой у него смех. Благозвучный. Но чему он смеётся? — Откуда ты… — она совсем растерялась. — Просто догадка, которая подтвердилась. — Я ненавижу свою жизнь. Тэцуко решила, что скрывать это бессмысленно — он и так обо всём догадался. Странный тип. Проницательный. Словно всё о ней знает наперёд. — Если бы любила, не сбегала бы сюда. Это понятно, девочка. Будет ли что-то интересное? — Неужели ты не ненавидишь свою жизнь точно так же, как и я, а просто скорбишь? Слишком затянулась твоя скорбь, тебе так не кажется? — Если ты говоришь так, значит ты никогда не знала, что такое истинная скорбь. — Разве справедливо разделять страдания на подлинные и ложные? Каждое страдание заслуживает уважения. — Уважать страдания… — он насмешливо присвистнул, а Тэцуко разозлилась — как собака, что сорвалась с поводка: — Что смешного? — Просто представил, во что при таком раскладе превратился бы мир. — Ничего хорошего? — Сама как думаешь? — Я не думаю ничего. Просто… просто… Тэцуко не хотела плакать — особенно перед ним: горькие слёзы сами хлынули из её глаза, застилая взор полупрозрачной пеленой, сжимая сердце до размера мышки, а затем — до размера слона. Сердце беспорядочно бухало в груди, неугомонное, отчаянное. Какой дурацкий диалог! И как её обидело его настроение. Он потешается, когда она разлагается изнутри. То есть муки, через которые она прошла, бессмысленны? Они не заслуживают ни уважения, ни сочувствия, ничего!.. — А в том, чтобы рыдать, тебе равных нет. Посмотри на меня, девочка. Что ты чувствуешь? Тэцуко боязливо приподняла подбородок. Он придвинулся ближе и смотрел прямо в её глаза. В глубине его совершенно чёрных зрачков она видела собственное чёткое отражение. Ей стало казаться, что там, по ту сторону, — её душа, которую засосало в зеркала. Тэцуко очень нравилось и в то же время очень пугало это её отражение. Слёзы высохли на щеках. В них словно бы отпала нужда. Помнится, он спросил, что она чувствует. Сейчас она расскажет. Тэцуко не ведала, какой порыв ею двигал, когда она толкнула незнакомца на землю и уселась сверху на его бёдрах, но ни капли эротики в этом движении, только бесконечная ярость и усталость. Он смотрел на неё обескураженно. Наконец-то ей удалось его впечатлить! Капюшон спал, и она увидела серьги ханафуда. — Меня всё так достало! Не хочу видеть лица. Ничьи вообще: ни одноклассников, ни учителей, ни родителей, ни своё собственное… Одни насмехаются, другие сочувствуют, третьим плевать, а мне… тошно. Тошнит от себя, от этого мира. И слёзы не прекращают литься. До чего я жалкая!.. — Не то слово, — он усмехнулся, глянув на неё исподлобья. — Да какая от тебя польза? — она надавила на его грудь руками: со стороны могло показаться, что она хотела сделать ему массаж сердца, но на самом деле это отвратительное сердце она хотела вырвать и раздавить. — Ты даже не можешь меня утешить! — А должен? — Не должен, но мне хотелось бы. — Значит иди ко мне, — он погладил её по колену, и ворох мурашек овеял её кожу. — И без глупостей. И она послушно прильнула к его телу. Её первый раз на кладбище под дождем. Совсем не романтично, но совершенно точно — незабываемо.***
На следующий день Тэцуко предсказуемо простудилась и не пошла в школу, но улизнула из дома в третьем часу дня, чтобы приехать в Минато — встретиться с Изаной. Она узнала его имя по счастливой случайности, только потому, что он хотел, чтобы она его выкрикивала, выгибаясь ему навстречу. Грёбаный собственник! По пути на автобусную остановку Тэцуко встретила одноклассников: как раз закончились уроки, и они дружно вываливались из здания. Тэцуко хлопнула себя ладошкой по лбу. Какова дура! Окрылённая скорым свиданием с экс-возлюбленным, исключила вероятность встречи с теми, кто её травит. Увидив Саяку, Тэцуко притаилась за стволом худого дерева, даже присела. Почувствовав неладное, Саяка дёрнулась в сторону, из которой за ней наблюдала Тэцуко. — Саяка? — окликнула её подруга. — Что-то случилось? — Я что-то слышала. Наверное, показалось. Продолжай. Подруга продолжила говорить. Тэцуко выдохнула с облегчением. Фух. Обошлось. Теперь можно улизнуть по-тихому. Только она расслабилась, за спиной раздался громогласный голос: — Почему бы тебе в следующий раз не лечь? Тэцуко обернулась и в ужасе распахнула глаза. — С-Саяка… — Тэцуко ненавидела своё раболепие, но не могла дать отпор той, что сильнее, той, что когда-то была её другом. Пальцы Саяки — длинные, изящные из-за её умения играть на пианино — впились в волосы Тэцуко, дёрнули их на себя. Тэцуко зажмурилась от боли, до крови прикусила губу, чтобы не заскулить побитой собакой. — Что ты здесь забыла, отродье? Разве ты не больна? — Быть больной — это её состояние души, — хихикнула та подружка, что рассказывала историю, остальные поддержали её. Тэцуко не верила, что всё закончилось, когда Саяку приложили об асфальт. Просто хватка на её волосах ослабла, затем и вовсе исчезла, а затем… Тэцуко не удержалась от крика боли — но та была боль не её собственная, а другого человека. Саяка лежала лицом вниз на асфальте перед ней. Она привстала на дрожащих ногах, злобно сверкнула глазами. Из разбитого носа текла кровь, но выглядела Саяка все равно гордо, как неприручённая львица, готовая сражаться до последнего. Тэцуко такой не была. Тэцуко рывком возгрузили на чьё-то плечо, неосторожно и небрежно, как мешок с картошкой — и понесли прочь. Она не сопротивлялась. Главное, что всё закончилось.***
— Кто ты? — шёпот на грани истерики. — Почему сама Саяка не дала тебе отпор? — Ты так её боишься? — Изана недоверчиво прищурился: во взгляде его, вскользь брошенном на неё, промелькнуло то ли порицание, то ли неприятное удивление. — Я просто… — Тэцуко замолчала, потому знала: все её попытки оправдаться заранее были обречены на провал. — И всё-таки, почему она не стала противостоять тебе? Это не в её характере. — Откуда я знаю, что у неё на уме? — Изана пожал плечами, отхлебнул газировку и выбросил полупустую бутылку в урну с края от скамейки. — Может, испугалась. — Я серьёзно, Изана. . — Да и я не шучу. Куда важнее не кто я, а кто ты. Тэцуко спрятала лицо в ладонях, желая отгородиться от всего мира. Она несомненная мастерица по унижению — унижению самой себя. — Я безнадёжная дура. — Моя женщина не должна ненавидеть себя. Изана сказал это серьёзно, повеселив её. — Ого, я уже стала твоей женщиной? — Тэцуко даже отняла руки от лица, чтобы взглянуть в его глаза. Они настораживали и смущали одновременно — такая честность, такая прямота читалась в них. Действительно, кто же он такой? — Тебе напомнить, как становятся женщинами? Сумасшедшая любовь обрушилась на неё, как смерч, способный вмиг опустошить бескрайнюю равнину. Странное першение в горле свидетельствовало о том, что Тэцуко не против — совсем не против. Ей нравился Изана, нравились его заморочки и то, как он с нею обращался. Как с человеком, который давно принадлежит ему. А свои вещи он бережёт, ведь они такие хрупкие. — Если тебя не затруднит. Сердце в груди принялось бешено колотить в свой сигнальный барабан. Ставни нараспашку. Изана медленно приближается к ней и целует. Не так, как прежде. С упоением, смакуя каждый прерывистый вздох и шумный выдох. — Я должна смириться с тем, что Саяка не оставит меня в покое до выпуска, — зачем-то сказала Тэцуко между поцелуями. Изана отпрянул, но не отстранился. Посмотрел на неё холодно. Сжал подбородок, вырвав изо рта ойканье. — Ну как, помогло тебе твоё лжесмирение? — этим ядовитым вопросом он нажал на спусковой крючок. Тэцуко оттолкнула его, вытерла руки, словно потрогала что-то грязное. — Лжесмирение, лжедоброта. Заколебал. Как ты вообще определяешь, что ложь, а что — нет? Может, ты всего лишь фантомный образ. Призрак. Плод моего воображения. — Может быть, — без препирательств согласился Изана. — Но не похоже, что вечера, когда ты ложилась под меня, ты трахалась с фантомным образом или плодом своего воображения. А если так — что ж, у меня к тебе много вопросов. — Да что с тобой не так? — Разве только со мной? — Хочешь сказать, я такая же сумасшедшая, как и ты? Её вопрос остался без ответа. Ответ был очевиден. Сегодня они не предавались любви. Сегодня они учились любить молча и на расстоянии.***
До конца недели Тэцуко прозябает дома. Скучает по Изане, но понимает — пока что им лучше не видеться. Они обменялись контактами и иногда переписывались, делились мнениями о прочитанном и просто дискутировали на разные темы. Если ссорились, то взаимно игнорировали друг друга. «Если бы мы делали это в живую, то накинулись бы друга на друга». Встречаются они в понедельник после уроков всё на том же кладбище — и Тэцуко как на духу рассказывает про буллинг, который она пронесла через всю школьную жизнь. Изана слушает внимательно, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, но по завершении рассказа вставляет ей палки в колеса: — Может, бедняжка Саяка сожалеет о своих поступках, просто ты об этом не знаешь? Эта мысль выводит Тэцуко из себя. То есть это Саяка «бедняжка», а не она? Ох, как тяжело издеваться над людьми! Постоянно нужно исхищряться, чтобы не быть пойманной или осуждённой за неоригинальность. — Человек делает лишь то, что он хочет. Человек не может сожалеть о том, на что идёт добровольно. Я не могу поверить, что можно травить кого-то, стыдиться этого, а потом травить вновь как ни в чём не бывало. — Ты слишком веришь в людей. — Верю? Да где здесь грёбаная вера?! Я всех ненавижу! — И ты слепа и ограничена в своей ненависти. Тэцуко нахмурилась так сильно, что брови врезались в переносицу. Рот плотно сжат — будто у хищника на охоте, взгляд стал глубоким. Впервые ей захотелось ударить Изану. Он либо издевался, либо… говорил правду. Это-то её и добивало. Ей куда проще было закрывать глаза на противоречия в собственных убеждениях. — Разве это не парадокс — верить в людей и ненавидеть одновременно? — Вовсе нет. Ты считаешь, что, стыдясь своих грехов, человек не может продолжать их вершить, но в этом и соблазн, и порок человека. Невозможность остановиться даже при понимании того, что это неправильно, плохо, аморально… — Так, получается, весь ужас человека заключается в том, что зло он творит осознанно, понимая, что зло — это зло? — Типа того, — Изана пожал плечами. Если недавно его хотелось приложить о что-нибудь твёрдое, то сейчас — зацеловать, так неумолимо, чтобы губы распухли. Но осталось кое-что, не дающее ей покоя, поэтому она сдержалась. — И всё-таки, я не могу понять… причём здесь вера в людей? — Твоя узколобость оправдана твоей добротой. Ты ведь не раз готова была простить её, а? Тэцуко уронила голову на его грудь, припала к нему как в экстазе, закрыла глаза и заговорила, проталкивая слова в глотке: — Мы дружили… в детстве. Но потом она от меня отвернулась. Я хочу понять, что я сделала не так. За что она меня ненавидит? Как бы она не поступала со мной, я не могу ответить ей тем же. Я все ещё… ещё… люблю её. При слове «люблю» сердце Тэцуко провалилось в пятки, взорвалось и рассылалось на сотни осколков — по организму прокатилась ударная волна, знобящая дрожь. Как долго она не могла признаться себе в этом! Как тяжело было произнести это слово. Всё внутри неё восставало против этого. Как же люди ненавидят правду про себя, про свои чувства. Люди себя не понимают — куда уж понять другое человеческое существо? Вот и для Тэцуко Изана — загадка. Почему он возится с ней? — Ты зря пытаешься найти мотивы. Не у всего и не всегда они есть. Даже если есть причина её ненависти — ты об этом не узнаешь. Изана поцеловал её в макушку. Вот бы мир погряз во мраке, а единственный луч света — губы Изаны, остались с нею навсегда, лаская своим теплом. — Предлагаешь смириться? — Иногда это единственный вариант. — Но я не хочу, чтобы смирение стало моим вечным уделом. — Значит действуй. Делай то, на что раньше не решалась. Если она его правильно поняла, то… Они оба безумцы. Она сделает всё, что полагается. Нужно только выждать.***
Двадцать шестое октября. Завтра у Тэцуко день рождения. Как и ожидалось от Саяки — она обострила давление на будущую именинницу, но той удалось проскользнуть в туалет на обеденном перерыве, чтобы перекусить. Она заперлась в кабине и перекусывала бенто, но рис вставал поперек горла, силой приходилось проглатывать. Страх. Стресс. Тревога. Нервы ни к чёрту. Подумать только, у Тэцуко могла бы быть другая жизнь, насыщенная и полная друзей, если бы не травля Саяки. Но какую пользу принесут эти размышления? Ответ очевиден: нулевую. Что прошло, то прошло. Скрипнула дверь. Шаги. Кто-то вошёл в туалет. Не один человек. Включился кран. — Помнишь, вчера какая-то девица навернулась в коридоре перед кабинетом? Там кто-то пролил воду. Мне кажется — специально. — Ты о Тэцуко? А что с ней не так? Тэцуко отложила контейнер, завернула его и поставила на пол. Обратилась вся в слух. Время внутри организма замерло. Говорила Саяка. Говорила о ней. Возможно, удастся выяснить что-то полезное. — В том-то и дело, что с ней всё так. Почему ты издеваешься над ней? — Мы дружили в детстве. Пока я не призналась ей в любви, все было хорошо. Я сказала, что женюсь на ней, а она знаешь, что сделала? Сказала, что я больная. Приложила меня головой о камень. И, конечно же, я ударила её в ответ. Кажется, она об этом не помнит. Тэцуко зажала рот рукой. Быть не может. Нет, нет и нет. — Но если она не помнит, разве имеет смысл гнобёж? — Тем более имеет. Если человек не понимает, за что его ненавидят, то это хуже, если бы он знал причину, ведь тогда он начинает думать, что с ним что-то не так, само его существование огорчает людей вокруг. — Это очень жестоко. — Это справедливая плата за то, как она обошлась со мной. — Но ведь она была ребенком. — Я тоже. Мне тоже было больно. Почему её чувства важнее моих? Ещё хоть слово, Касумэ, и я начну думать, что ты сочувствуешь ей и обвиняешь меня. — Прости, Саяка. Я забылась. — То-то. Кран закрылся. Тэцуко осторожно заглянула в дверную щель. Какое удачное стечение обстоятельств. Касумэ вышла вон, а Саяка осталась одна — оперлась руками о раковину и перевела дыхание. Взяла сумку и зашла в соседнюю кабинку. Тэцуко облегчённо выдохнула. Взглянула на наручные часы. Как славно: до урока осталось пять минут. Вряд ли кто-то будет ломиться в туалет. Она осторожно вышла из кабинки и заперла дверь туалета изнутри. Чудесно. Теперь кроме них с Саякой здесь — ни одной живой души. Вот и выяснят отношения впервые за много лет. — Бу, — иронично смеётся Тэцуко, когда Саяка выходит из кабинки. Она хмурится, бросает сумку прямо в Тэцуко, но та уворачивается. Тогда Саяка надвигается на неё, как цунами, заносит кулак над головой и бьёт наотмашь — удар неотвратим. Теперь Изана не поможет Тэцуко. Она должна справиться со своей многолетней головной болью самостоятельно. Голова Тэцуко мотнулась от удара, но она успела среагировать и предотвратить следующий — Саяка, напряжённая и пыхтящая, прижала её к стенке. Тэцуко разомкнула кольцо её рук, рывком развела их в стороны и выпалила: — Я хочу поговорить с тобой, а ты бросилась на меня как животное! Слёзы щиплют глаза Саяки. Тэцуко замечает их блеск и не верит. — Поговорить? Как же. Ты всё слышала. — Слышала. Ты по-прежнему меня любишь? Саяка колеблется, но отвечает: — Люблю. — Но ты испортила мне жизнь! — Одно другому не мешает, знаешь ли. — Знаешь ли?! Нет, не знаю! Я тебя ненавижу, тупая ты дрянь! Как правильно я поступила, что устроила тебе тогда взбучку. Ты сказала, я хорошенько приложила твою тупую голову о камень? Я сделаю это и сейчас! И на этот раз ты не ударишь меня в ответ. Тэцуко толкает Саяку так сильно, что она ударяется спиной о дверь кабинки. Тэцуко оттягивает её за рукав, хватает за волосы, у самых корней, и с размаху впечатывает её лицо в раковину. Один раз, второй, третий… Она сбивается со счёту и приходит в себя лишь тогда, когда тело Саяки валяется у неё под ногами. Раковина в крови. Брызги крови на зеркале. Кровавые разводы на кафеле. Всё, всё в крови… Руки Тэцуко, волосы, одежда. Лицо. Она смотрит на своё отражение и не видит себя — только какого-то монстра. Перед глазами темнеет. Заляпав телефон теплой жидкостью, Тэцуко набирает сообщение Изане: «Нужно встретиться. Срочно», отпирается и выбегает к чёртовой матери. Если ей удастся добраться до Изаны, она уверует в чудо.***
Чудо случилось. Пристань. Стемнело. Лишь редкие одинокие фонари освещают мостик как звёзды. Но не бухта волнует Тэцуко. Она взбирается на небольшую возвышенность — холмик, который приведет её к кладбищу Аояма. Наверху её уже ждёт Изана. Руки в карманах, волосы всё равно что серебро при свете Луны — их треплет ветер, и они так прекрасны, к ним хочется прикоснуться, но Тэцуко одергивает себя. Она останавливается перед Изаной и кричит, перебивая ветер, оглушая его — знает, что голос её бьёт по барабанным перепонкам не слабее раскатов грома. — Ты меня заставил убить её! Я не хотела этого! Изана невозмутим. — Человек делает лишь то, что он хочет. Человек не может сожалеть о том, на что идёт добровольно. Разве это не твои слова? Убийство Саяки было спланированным, а не случайным порывом. Ты пошла на этот шаг, зная о рисках, следовательно, это было твоим желанием. — Нет! Это все ты!.. — Просто обвинить меня в собственных грехах. Признайся же себе, что ты не — всепрощающая святоша, в тебе накопилось столько гнева, который выплеснулся через убийство. — Это неправда! Ты заморочил мне голову. Если бы я не встретила тебя, я бы никогда!.. — Так лишь уж никогда? Я просто отсрочил неизбежное. — Раз я такая убийца, разве ты не боишься, что я накинусь и на тебя? — Да что ты можешь мне сделать? Она была слабой. Изана ненавидел тратить время на слабаков. Она уже была пьяна им. Возможно, если бы она не замарала руки так бездарно, бесстыдно, он бы остался с ней подольше, но его интерес угас с этим сообщением: «Я убила Саяку». Дура. Просто безнадёжная неисправимая дура. Изана слишком переполнен презрением. Слишком недооценивает её. Поворачивается спиной и бредёт обратно, но Тэцуко накидывается сзади. — А вот что!.. Он в сердцах отбрасывает её, но она успевает ухватиться за его кисть и с ухмылкой поймать его шокированный взгляд прежде чем упасть и закрыть глаза навеки. А вообще-то Изана прав: она не святая. Поэтому утащит его в ад за собой. Так будет правильно. Одна печаль: она не дожила до восемнадцатого дня рождения. Интересно, а сколько Изане лет? Она так и не спросила...
