Приказы

      Альфа-Суку, как прозвал агента ЦРУ Джейкоб в день ее прибытия, за старшую принимают без возражений.       У Лоры Кирни под берцем все ходят шелковые:       в свои двадцать семь она срослась с командным «равняйсь, смирно»;       точно знает, через сколько Эрзалеру надоедают приправленные радиофизикой остроты Линиви настолько, что он возвращается к работе;       прекрасно помнит, сколько Кустос может выдержать отжиманий, прежде чем обессиленно упадет от усталости на пол зала.       И только одного она не понимает. Не знает, с трудом осознает и каждый день с упорством безумца пытается разгадать.       Трэвис Хэккет. Шкаф, старше нее в два раза и плевал на свое средненькое для возраста звание — все прекрасно знают, на какие безумства этот дьявол при необходимости способен.       Старший лейтенант ведёт себя так, словно на ЦРУ, химоружие и всю эту детскую возню в песочнице ему глубоко фиолетово, но с ней ведет себя подчеркнуто вежливо.       В черных глазах видит постоянную насмешку, когда мужчина бросает спокойное       доброго утра, мэм,       разведка передала карты, мэм,       мы там все сдохнем без элементарной поддержки, этот план — полное дерьмо, мэм,       и внутри все переворачивается от того, какой струной он вытягивается, стоит рявкнуть при входе в кабинет.       Ему как следует за пятьдесят, и ее авторитет Хэккет признает только из-за того, что знает, как девчонка обращается с подчинёнными.       Лора держит его группу в ежовых рукавицах, и, шутка ли, на командный тон ее осипающего к вечеру голоса у него встает как по приказу.       В голубых глазах видит что-то дикое. Может, дело в первоначальной медицинской закалке, девочка-то тоже с полей: Трэвис как следует изучил досье, прежде чем мог пожать при встрече агенту Кирни руку.       Есть жених, чуть ли не какой-то полковник, — склизкий червяк, чтоб всех этих сосунков в чинах по знакомству в Ад утянуло, воевать в итоге некому, — но кольца на пальце не видит.       Ни в первую встречу, ни когда она приходит к нему после перехвата в горах.       Оба едва не умерли этим вечером; у нее — испорчена прическа, когда приложилась головой к скале в драке, у него — пулевое в плечо, когда оттягивал местного со слишком длинными и загребущими до ее глотки руками.       — Спасибо, — бросает Лора спокойно, увлеченно разглядывая рану, после чего поворачивается к столику с лекарствами. — Успела подумать, что все, приехали.       — Не за что, мэм, — он усмехается криво, чернотой глаз цепляется за бинт в ее пальцах:       — У нас для этого медсестра есть.       — Сидите и не дергайтесь, сержант. Это приказ.       У Трэвиса сохнет во рту от капелек пота на ее груди.       У Лоры разом влажно между ног от того, как он выдыхает через сжатые зубы, стоит задеть ватой края раны.       Вслух об этом никто из них не скажет, конечно.       Хотя… нет.       Хэккет говорит.       Он вообще оказывается невероятно болтлив, стоит девушке усесться на свободных от штанов коленях и насадиться, устроив свободную — от его собственной плоти, хах, — ладонь на чужих губах.       Нужно быть тише, но научиться слушаться беспрекословно здесь и сейчас — дело техники и практики.       Без ухаживаний и долгих распинаний о симпатии, без предварительных ласк, без потерянных мгновений — они, черт возьми, могут умереть завтра утром, а Лоре безумно хочется увидеть, как отстраненный, вечно сдержанный сержант рычит ей в плечо проклятья и вбивается рвано, сжав бедра до синяков, едва выдыхая:       блять, Кирни, какая же ты узкая.       Макс своим приездом портит картину с невероятным успехом.       Свадьбы не случилось, и перерыв в отношениях превратился в полноценный разрыв, с которым молодой подполковник смириться не может.       Трэвис на него смотрит насмешливо, держит руки сцепленными за спиной и, пока Бринли в пафосных солнцезащитных очках распинается перед его группой о своем, естественно, гениальном плане захвата ужасных и дурных иракцев, вспоминает со злым довольством:       полчаса назад почти-миссис-Бринли кусала до крови собственные губы, цепляясь дрожащими пальцами за его плечи в тесной кладовой, и говорила за разом все невнятнее:       грубее,       глубже,       быстрее,       офицер Хэккет, исполнять;       хороший мальчик, да, продолжай;       хочешь кончить? тогда кончи, это приказ.       Почти-миссис-Бринли всматривается в темноту пещер и искренне пытается убедить себя: кровавое месиво вокруг нее не страшнее взрывов под ухом.       Почти-миссис-Бринли не вздыхает над трупом жениха, но едва ли дышит, глядя на то, как Хэккет, слишком отчаянный и резвый для своего возраста, носится от гнезда к гнезду, оставляя в углублениях динамит.       Почти-миссис-Бринли не верит в инопланетян и вампиров, но верит в солнечный свет, пули и то, что Трэвис вытянет их, выживших, из этого дерьма — по веревке из колодца храма чертовых шумер.       Он же ее хороший мальчик. И дело, кажется, все-таки не только в приказах.