Victory. Tears of God

Время, подобно широким мазкам кисти, стирает с белоснежного холста жизни наши воспоминания. Лайт не помнит. Он прикован цепью к знаменитому детективу, что каждую минуту прожигает его взглядом, своими бездонными ямами, пространственными дырами до тла, залезает в самые потаённые уголки сознания, выводит на самые откровенные воспоминания. Лайт не помнит. —Чем я заслужил смерть?—Тёмные глаза напротив прожигают золотистую макушку, заставляя поёжиться. —Что?—Вопрос прозвучал в гулкой тишине, отдаляясь в распахнутое настежь окно. —Разве ты не помнишь, Лайт? Ты убил меня в прошлой жизни.— Молчание, наступившее после, раскололо реальность надвое. Реальность, которую двое нещадно собирали по крупицам в тишине, давящей, будто под прессом, не позволяя выбраться, вдохнуть спасительного воздуха. —Что ты несёшь, Рьюзаки? Похоже, недостаток сна на тебя пагубно влияет, как и ожидалось.— Руки Лайта позорно сжимаются в кулаки под столом, и при любой удачной возможности он с удовольствием грохнул бы ими по деревянной крышке, проламывая ее насквозь, выбивая гнев, представляя его лицо. Незнание порождает гнев. Лайт знает. Но не помнит. —Да, Ягами,ты прав... Иногда я говорю такие странные вещи, так что лучше тебе меня не слушать постоянно, иначе можно сойти с ума... Полагаю, что да, вполне можно. Лайт уже сошел с ума. Расстояние из одного конца комнаты в другой преодолевается быстро, за четыре шага. Руки сжимаются на бледной тонкой шее, желая свернуть ее, придавить кадык так, чтобы вышел весь воздух, увидеть спасительную мольбу в потемневших от боли ещё более, чем прежде, глазах, услышать предсмертные хрипы и ощутить, как хрупкое тело бьётся в конвульсиях, отчаянно пытаясь вырваться. Лайт сжимает в руках чужую шею, но не доводит до агонии, резко отпускает, и тело Рьюзаки с громким стуком валится обратно в кресло. —Ты злишься, Лайт? Он злился. —Ты врешь самому себе, Лайт. Признайся, ты ведь хочешь. Так почему медлишь?—Голос звучал по-издевательски насмешливо. Ложь. Она проникает в людские головы, отравляя их несуществующими воспоминаниями. Они врут друг-другу постоянно. Каждое их слово заключено во лжи. Ягами ни о чем не жалеет. Его слова покрыты слоем неверия, осторожности, тишины. Он выбирает выражения, чтобы не потеряться в собственном сознании. Гордыня. Самый страшный грех, порождающий насилие, гнев, неверие. Каждая буква в этом слове принадлежит Лайту. Судорожно сжатые губы прижимаются к другим, приоткрытым в жарком болезненном дыхании. Ягами пропускает пальцы сквозь черные смоляные волосы, с силой сжимая их, словно желая вырвать клоки, разорвать на части, достать до мозга, распотрошить извилины, которыми этот гениальный ублюдок ищет зацепки, догадывает обстоятельства, строит теории. Паучьи пальцы детектива оттягивают ворот белоснежной рубашки, проходят по жаркому, знойному телу, в истоме сжимают чужие бедра, словно хотят достать до правды. Но тело не даёт ответов, оно лишь поддается навстречу, выгибаясь под горячими ласками, освобождаясь от оков времени и пространства. Похоть. Она заполняет разум, оставляя лишь позорное желание. Рьюзаки желает Лайта. Он льнет ближе, помогая скидывать с себя остатки одежды, в истоме приоткрывает губы, стонет так, что звон в ушах становится ещё отчётливей, когда тонкие пальцы сжимаются кольцом на его горящей плоти. Лайт желает поработить Рьюзаки. Он чувствует, как хрупкое тело в судорожном оргазме прижимается к нему, хватая за предплечья, тяжело выдыхает и замирает. Ягами нравится чувствовать превосходство, вжимаясь своими бедрами в бедра детектива. Ему нравится смотреть сверху вниз на находящееся под ним тело, которое только недавно выносило ему приговор, подозревало, догадывало. Нравится видеть позорные слезы, скатывающиеся по впалым бледным щекам, стиснутые от боли зубы, безумный, бегающий по всей комнате взгляд, который словно ищет помощи, но, так ее и не найдя, он сдаётся, потупляется и прикрывается веками, скрывая смешанное удовольствие, которое подступает волнами, заставляя сжимать в кулаки белоснежные простыни. Рьюзаки выгибается, стискивая ногами бедра Лайта. Темп доходит до бешеного, Ягами захлёбывается в стонах и, дойдя до финиша, выдыхает, пытаясь восстановить логическую последовательность мыслей. Алчность. Лайт желает получить все и сразу. Он неспособен ждать, ставя на кон все, что имеет, лишь бы получить больше, добраться до самых истоков, завладеть всем. Лайт хочет завладеть разумом Рьюзаки. Контролировать ход его мыслей, видеть, как перемещаются горящие глаза, ища какую-либо информацию, зацепку, только бы закопать Лайта поглубже в лжи и обвинениях, которые являются истиной. Рьюзаки хочет закопаться вместе с Лайтом, сопровождать его по аллее рукоплесканий неверующих, и в самом конце погрязнуть в небытие, в темной трещине сознания, открытого разума, сокровенного желания. Жажда зла преследует человечество ещё со времён Мироздания. Ягами никогда не был исключением. Он сладостно улыбается, руша все моральные устои, полагаясь на Библию как на главный судебный ориентир. Его зло находит отражение в Рьюзаки. Он смотрит в его бездонные глаза и находит в них себя. Предательство. Они никогда не были друзьями. Кира и L— враги. Двое, оказавшиеся в одинаковых обстоятельствах, друг друга не предадут, они не посмеют. Лайт сжимает руки Рьюзаки, но тут же отпускает, словно обжегшись. Взгляд напротив выражает недоумение, затем понимание. Рьюзаки понимает. —Что такое, Лайт? Ты что-то хотел сказать? Полагаю, что это не слишком уж важно, раз ты не особенно торопишься. Сладкие после очередных сладостей пальцы помещаются в рот, мешаясь со слюной. Черные глаза отрываются от монитора и смотрят насмешливо, будто бы зная, что произойдет дальше. —Почему я убил тебя? Я не помню. Лайт не помнил. —Но это же очевидно, Ягами. Кира и L — враги, им положено сражаться. Один из нас должен умереть. Разве ты не знаешь, Лайт? Ты победил. Лайт знает. Он чувствует вкус победы на губах, отчаянно смакует его во рту, но так и не получает того, что хотел бы. Она никак не ощущается. Она не приносит безумной эйфории, в которую можно погрузиться с головой, она не будоражит сознание. Только лишь сводит скулы в победоносной улыбке, что значит только скупой выигрыш и сухое превосходство. В конечном итоге справедливость все ещё остаётся сладостной негой, из которой Лайт так и не смог выбраться. —Я не собираюсь убивать тебя. — В тишине его голос звучит надломленно, неестественно, фальшиво. Лайт сам не верит в то, что говорит, но хочет верить. —Ты уже убивал меня. Очень много раз. Полагаю, что ты этого не помнишь. Лайт не помнил. —Ты слеп, Лайт. Невероятно слеп. В каких бы обстоятельствах ты не оказался, сколько бы жизней тебе не давалось, ты все равно убьёшь меня. Это неизбежно. Такова твоя натура.— Кира и L—враги.— Сколько раз мне приходилось выбирать, и столько же раз я выбирал тебя. Жаль, что ты бы так не смог.— Губы Рьюзаки дёргаются в пустой импульсивной улыбке. Он знает, что будет дальше, и не сопротивляется. Лайт судорожно сжимает хрупкие плечи детектива, прижимая к себе, но затем резко отпускает. Он не чувствует того, что должен. Он чувствует жалость. Даже скорее скорбь. Беглая рябь проходит по безграничному океану сознания. Лайт не помнит. Он вновь прижимает к себе тело Рьюзаки и замирает, словно прощаясь. —Я сегодня умру, ведь так, Ягами? — голос звучит непривычно тихо и размеренно. Лайту хочется взвыть от безысходности. Богам не положено жалеть о своих поступках. Лайт не жалеет. Он чувствует странную апатию, вспоминая страницу из тетради смерти, заполненную неделей раннее. Подавляя ком, внезапно подступивший к горлу, Лайт не сомневается. 28 октября, 11:35. Л Лоулайт, сердечный приступ. Взгляд падает на настольные часы. 11:33:46. —Не волнуйся, Лайт. Наша с тобой разлука не будет вечной. Помни, что ты убиваешь меня не в первый раз. Лайт не помнит. 11:34:00. Он знает, что сейчас произойдет, но не ликует, вместо этого пряча лицо в спутанных темных волосах, будто пристыженный ребенок. 11:34:25 Сомнения прожигают мозг изнутри, голова раскалывается, виски беспомощно зажаты в тисках. Лайт не помнит. —Прости...—Тихий шелест приоткрытых губ незаметно нарушает тишину покания. Богам не положено извиняться. Боги не должны испытывать вину, они не должны каяться в своих поступках. Но Лайт извиняется. Он просит его простить. 11:35:00 Хрупкое тело детектива пронзает дрожь, и оно бьётся в агонии боли. Рьюзаки судорожно сжимает свитер в области сердца, губы приоткрываются в беззвучном крике. Бессвязные хрипы вырываются из груди, темные глаза мечутся по светлому лицу напротив. Сердце детектива делает последний рывок и замирает. Стеклянные глаза закрываются, судорога отпускает, руки разжимаются, беспомощно обвисая по швам. Тело L окончательно расслабляется в руках Лайта. По комнате проходит ледяной ветер, словно забирая с собой Рьюзаки, растворяя остатки его разума в бесконечном пространстве, оставляя лишь привычную для Ягами скуку, смешанную с бесконечной меланхолией. Тишина теперь не кажется обыденной. Время, подобно широким мазкам кисти, стирает с белоснежного холста жизни наши воспоминания. Лайт помнит.