в этих глазах отражалась вся моя жизнь

глаза эти, малахитом словно усыпанные – хоть бульдозером собирай, притягивали серёжу магнитом, каждую секунду заставляя только сильнее терять связь с реальным миром, а сердце биться в раз сто сильнее. он готов был в рабство продаться, лишь бы смотреть вот так и утягивать себя в неимоверную бездну, из которой ведь хуй выберешься потом. сотни цветов, сотни слёз готов сложить к ним. серёженька уже давно в бездне этой-то мелькает. взгляд растерянный, травой свежей точно заросший, ловит всё время, да отпускать не хочет, а ловит его на себе когда — тут его не хуже самых тяжёлых наркотиков уносит. руки уже и не двигаются, даже чтобы прядь выбившуюся поправить кудрявую, шампунем шоколадным пахнущую, а ноги подкашиваются и идти не хотят никуда, да чего уж там, он и стоять нормально не могут.но ему нравится это всё. нравится тонуть, задыхаясь в пучине болотной. нравится теряться в этом лесу хвойном, тайга которым обросла давно. нравится в траве этой валяться, росой усыпанной. нравится. ваня нравится. но он не считает это ужасным, его фианиты зелёные только координацию терять заставляют. серёжа умирает так, но чтобы спасали — не дай бог. на осколи сотнями тысяч рассыпаясь. поэтому и взгляд свой дольше положенного задерживает, реакции ванечки ожидая. он к исходу любому готов, пусть тот хоть пошутит неумело, серёжу в кулак прыснуть заставляя искренне, пусть хоть обидное что-то говорит, серёженька это мимо ушей пропустит, лишь бы в глазах этих подольше потонуть. я готов, дай мне лишь на тебя посмотреть. пешков, кажется, уже и считать сколько сердец разбили глаза эти перестал, серёжино—тоже ведь. но он же наивный, словно ребенок, которому обещают конфетку, если тот поспит в обед, все ещё любит же, все ещё разрушает себя, убиваясь медленно, в глаза эти когда смотрит и задыхается. —я бы всю жизнь на тебя так смотрел, вань, честно. ну расскажи, кто в тебя поместил малахит?—строчки песни будто заевшей напевая, а тот лишь бровки свои хмурит, явно понять давая что "борщишь, серёж". взгляд суровым становится сразу и холодным, ледником глубоким в душе засиживаясь. но серёженька не жалеет, ни капли. он этот ледник любовью своей растопит и продолжит себя мучать медленно, давая ванечке точно пистолет в руки, приговаривая "это для меня". кучерявый все понимает прекрасно. ванечка пусть молчит, пусть всю жизнь молчит. серёжа же по глазам видит, может в них даже самые тихие и скрытые тайны вани увидеть. ты все молчишь, нам встречаться нельзя, нельзя все решено, за тебя все сказали глаза. пешков умирал медленно во взгляде этом, игрушкой безвольной становился ванечки, на колени встать готов был, только бы он не отворачивался. серёженька правда ведь жил только так. для него ваня — воздух, без которого жить невозможно, а глаза его — сердце, незаменимое. сережа ваней жил. в этих глазах отражалась вся моя жизнь.