Прощание

      Ганс нашел Риту сидящей в одиночестве на ступенях четвертого этажа. Было раннее утро, солнце еще только поднималось из-за горизонта, его лучи пробивались между досками, которыми было забито окно и освещали летающие в воздухе пылинки. Рита сидела, поджав ноги, и курила, колечки дыма медленно поднимались вверх. Ганс некоторое время молча смотрел на на ее спину и темные волосы, спадающие на плечи. Она ведь наверняка знала, что он стоит сзади, не услышать его шаги было невозможно, потому что парень не особо и старался скрыть свое присутствие. Но головы девушка не повернула.       Почему сейчас он чувствует себя так… неуверенно? После всего, что было, скрывать уже нечего. Все слова сказаны, все жребии брошены, все решения найдены. Осталось только попрощаться. Слухи не врали: Маргарита Файнберг действительно уходит и на этот раз навсегда. Мысль о том, что они не будут больше мучить друг друга, успокаивала его, но вместе с тем что-то ёкало в сердце каждый раз, как он видел Риту. Не враги, не друзья и не любовники… кто же они теперь?       Ганс сделал еще несколько шагов вперед и снова остановился, не смея произнести и слова. Рита все еще не шевелилась, будто и правда не слышала его, так внезапно оробевшего, стоящего на лестничной площадке. Солнце поднялось чуть выше и теперь слепило парню глаза, будто подталкивало его к тому, чтобы сесть на ступени вместе с ней. Так, как когда-то он сделал в школе. Как давно это было…       Ганс шумно вздохнул и наконец опустился рядом с девушкой.       — Привет, — сказал он негромко.       — Привет, — Рита чуть приподняла ладонь, лежащую на колене в знак приветствия, но больше ничего не сказала.       Ганс надеялся, что она что-то добавит, так ведь было всегда. Рите всегда было что сказать ему, но сейчас она молчала. Парень провел рукой по волосам, откидывая со лба темные волнистые волосы, и спросил:       — Ты как вообще?       Она лишь неопределенно покачала головой. Ганс чуть сжал кулаки, Рита это заметила:       — Да расслабься, — сказала она устало. — Я ни на что больше не претендую.       — Я не об этом. Я просто хотел… э-э-э… убедиться, что ты в порядке.       — Что ж, я в порядке, — усмехнулась она. — Сижу, смотрю в ясное будущее.       — И куда ты пойдешь?       — Куда-нибудь… подальше отсюда.       Ганс придвинулся чуть поближе и вытянул ноги в рыжих старых ботинках.       — Вообще я хотел сделать тебе подарок. Дай мне руку.       — Мне закрыть глаза? — усмехнулась она.       Но глаз Рита не закрыла, а Ганс аккуратно достал из своей наплечной сумки какой-то механизм на ремнях и с прикрепленным к нему небольшим пистолетом.       — Вот. Это вроде как выкидной пистолет. Его можно прятать в рукаве. Просто на всякий случай. Он осторожно надел механизм девушке на руку и завел оружие внутрь рукава.       — Ха-ха, раньше я носила только карты в рукаве, — улыбнулась она. — И как его выкидывать?       — Я покажу. У меня такой же.              Ганс поднялся на ноги, встал перед Ритой чуть боком так, чтобы ей было видно, а затем резко выбросил правую руку вперед, и маленький пистолет, такой же, как у нее, оказался у него в ладони. Затем он аккуратно вернул оружие на место и несколько раз повторил странное движение, то доставая, то снова пряча пистолетик, который каждый раз издавал характерный щелчок, доезжая до конца «канавки», к которой был прикреплен.       — Попробуй и ты.       Рита молча встала рядом, и они вдвоем сделали несколько синхронных движений, со стороны можно было подумать, что парочка исполняет какой-то причудливый танец для восхваления начинающегося дня. Девушка присмотрелась к своему пистолету и заметила на его боку инициалы «R.S».       — Ты переделал эту штуку из пистолета своего отца? — спросила она негромко, остановившись на месте.       — Да, — кивнул Ганс и показал ей свой. — А этот из пистолета дяди. У них были пистолеты-близнецы.       — Ты… ты лучше забери его. Я не хочу…       Рита стала торопливо снимать механизм с руки, но Ганс схватил ее за запястье и слегка сжал.       — Нет, он теперь твой. На всякий случай. Я знаю, это все выглядит и звучит не очень хорошо после всего и… — он замялся. — Я просто хочу, чтобы ты была хоть немного в безопасности. Там, куда ты идешь.       — Вот как, — она одернула рукав. — Ладно. Тогда спасибо… наверное.       Они вдвоем сели обратно на ступени. Снова наступило неловкое молчание. Рита и правда сегодня не знала, что сказать. У нее не было ни малейшего понятия, куда идти, но находиться в этом доме рядом с Гансом казалось для нее невыносимым. Никто не должен знать об этом. Никто не должен догадаться, что она, Маргарита Файнберг, так сильно боится и на самом деле не знает, что ей делать дальше.       — Ты в порядке? — голос парня вывел ее из транса. — Ты как-то побледнела.       — Все нормально, — ответила она надтреснутым голосом. — Ганс, давай поиграем в салки.       — В салки?       — Да, как в детстве. Пойдем, а то тут разбудим всех, — она вдруг схатила его за рукав. — Пойдем!       Они вдвоем выбежали в разрушенный дворик, шумно топая по ступеням, где Рита ткнула Ганса в плечо рукой:       — Ты ловишь!       И рванула с места. Ганс поспешил за ней. Некоторое время они носились по площадке, стараясь не споткнуться о каменные обломки соседнего здания. Рита легко лавировала меж препятствиями, перескакивала через кучки мусора, стучала каблуками по остаткам дороги, что проходила здесь когда-то. Ганс бежал за ней, иногда вытягивая руку вперед и пытаясь схватить девушку, но у него не получалось. В какой-то момент Рита одним прыжком перескочила через небольшой кофейный столик, покрытый толстым слоем пыли, что должно быть, вывалился из разрушенных комнат ближайшего дома. Ганса передернуло: точно такой же столик стоял когда-то у него дома, отец любил класть на него ноги, когда сидел у камина по вечерам. Как давно это было… Интересно, столик все еще там? Стоит такой же пыльный в холодной комнате, где больше никто и никогда не растопит камин.       Ганс остановился прямо перед столиком, и смутные образы захватили его. Вот столик, вот камин и вот отец, что еще там было? Кажется, на камине стояла ваза с маками. Да, с красными и белыми маками, которые так нравились отцу, хотя мать испытывала к ним явное отвращение, будто они напоминали ей о чем-то плохом. Но ваза всегда стояла на каминной полке, Ганс ни разу не видел, чтобы кто-то менял в ней цветы, тем не менее, они никогда не увядали, словно заколдованные неведомой силой. Ему иногда казалось, что они светятся в темноте, красным и белым соответственно. Ганс мысленно попытался подойти к камину, но вдруг стукнулся обо что-то ногой и невольно вскрикнул: он все-таки споткнулся о поломанный кофейный столик. Голова закружилась, а спустя пару минут над ухом послышался тихий голос Риты:       — Спустя столько лет ты все еще маленький мальчик Ганс, потерянный в своих спутанных воспоминаниях.       Пальцы, медленно перебирающие его волосы, вернули парня в реальность. Он с удивлением обнаружил, что его голова покоится у Риты на коленях, а сама она сидит на старом диване, который часто использовали для ночных посиделок другие ребята из многоэтажки. Ганс зашевелился, и она убрала руку:       — Ты снова со мной? — спросила девушка с какой-то необычной теплотой в голосе.       — Прости, я не думала, что это произойдет. Мы больше не можем играть, как раньше.       — Не можем, — согласился он, медленно сел и огляделся.       Столик все еще стоял чуть в стороне, он ему не привиделся. Рита оттащила его совсем недалеко, и теперь, проследив за его взглядом, сказала:       — Вот оно что.       — Ты помнишь маки? — спросил парень негромко. — У нас… у меня дома на каминной полке стояли маки в вазе. Ты помнишь?       — Да. Красные и белые. Твоя мама говорила, что они напоминают ей о чем-то нехорошем.       — А мне она такого не говорила, — Ганс потер переносицу. — Или я просто этого не помню… черт. Думаешь, они все еще там, эти маки? Стоят в пыльной вазе и никогда не завянут?       — Нет, — ответила внезапно Рита. — Твой дом, как и мой, разрушил один из последних обстрелов.       — Откуда ты знаешь?       — Я много чего потеряла, но способность собирать городские слухи я не утрачу никогда. Или ты мне больше не доверяешь?       — В таком вопросе мне некому доверять, кроме тебя.       — Да, — Рита чуть нагнула голову. — Разрушился дворец Снежной королевы.       — Что?       Она усмехнулась.       — Помнишь, когда мы были маленькими, твоя мама читала нам эту сказку и Кае и Герде? Было очень мило с ее стороны позволять мне, как чужому ребенку оставаться у вас так надолго.       — Да, помню.       — Мне всегда казался нелогичным ее конец. Такой… слишком счастливый, не находишь? Всего лишь какая-то любовь растопила могучую Снежную королеву. Глупо.       — А как было бы логично? — спросил Ганс.       — Снежная королева заморозила бы Кая навсегда. Так было бы лучше.       Рита замолчала, думая о чем-то, Ганс терпеливо ждал, пока она продолжит свою теорию. Он и правда помнил, как мама читала эту сказку, а он всегда представлял себе Снежную королеву похожей на нее, если не внешностью, то хотя бы замкнутым характером и печальным лицом. А после того, как она погибла, ее опустевшая комната, откуда убрали всю мебель и красивые платья, превратилась для Ганса в настоящий «ледяной» дворец. Казалось, вот-вот окна покроются морозными узорами, а с потолка повалит снег. Отец не мог этого вынести, поэтому распорядился убрать из комнаты все, что хоть как-то напоминало о погибшей жене. А несколькими годами позже весь родной дом целиком стал напоминать холодное царство, будто перед уходом «королева» наложила на него какое-то заклятие. «Твоя мама околдовала меня, Ганс, — сказал как-то отец с усмешкой. — Она настоящая ведьма». Он, конечно, шутил, но доля правды в его словах все-таки пробивалась. Пока Ганс все это обдумывал, Рита заговорила снова:       — Так вот, в этой сказке я нашла то, чего раньше не видела. Я, ты и твоя семья — будто персонажи оттуда. Весь твой дом — это дворец Снежной королевы, ты — это Кай, я — это Герда. Оставалось только решить, кто же Снежная королева.       — Я знаю, кто, — он пожал плечами.       Следующие две фразы они сказали одновременно:       — Моя мать, — сказал парень.       — Твой отец, — сказала девушка.       Пару секунд они молча смотрели друг на друга. Затем Ганс склонил голову набок:       — Почему?       Рита явно смутилась такому внезапному несовпадению мнений, но все же принялась объяснять:       — Я не знаю, почему, но мне всегда казалось именно так. Я была в кабинете твоего отца всего несколько раз и… там всегда было холодно. И в прямом и в переносном смыслах. Даже летом. Твой отец будто источал этот «холод». Его серые глаза, его фигура и походка… он словно все время скрывал какую-то жуткую тайну. Однажды он позвал меня, когда сидел у камина, сказал, что они с твоей мамой уедут куда-то на целый день и спросил, могу ли я присмотреть за тобой таким тоном, будто не знал, что мы и так дружим. Он говорил так, словно ты был хрупким цветком, а мне вручали лейку. На каминной полке покачивались маки, огонь трещал в камине, а мне казалось, что твой отец может сейчас взмахнуть рукой и погасить этот огонь, и заморозить те прекрасные маки. Его голос словно обдавал холодным воздухом, не знаю, как это объяснить. Я пообещала ему, что не оставлю тебя, а потом убежала из гостиной так быстро, как могла, а на лестнице оглянулась: твой отец смотрел на меня и будто сквозь меня. Мне почему-то захотелось кричать, вот сейчас, сейчас вся комната покроется льдом, это трещит не огонь в камине, это от холода трещат окна, а на дворе май…       Рита замолчала. Ганс удивленно посмотрел на нее, попытался приобнять за плечи, но она отстранилась.       — Нет, не надо, Ганс. Просто… не надо.       — Мой отец давно умер. Он не достанет тебя, — прошептал парень.       — Я не боюсь его. Я… — девушка подняла на него карие глаза. — Я обещала ему, что не оставлю тебя. Я обещала вывести тебя из плена замороженных воспоминаний. Но я не смогла, не так ли?       — Так, — кивнул Ганс печально. — Так кто же Снежная королева?       — Я не знаю, — она покачала головой. — Я больше ничего не знаю, Ганс. Ты помнишь, что случилось на следующий день, когда твои родители действительно уехали?       — Нет.       — А я помню. Я тогда в первый раз увидела тебя таким. Я поняла, что твой отец имел в виду под словом «присматривать». Ты был… словно заколдованный. Ты видел вещи, которых не видел никто. Ты рассматривал маки на каминной полке, а потом начал говорить мне что-то о том, что я не должна пропускать страдания людей через сердце, только через разум, и тогда мое сердце останется каменным навечно. Что это значит, Ганс?       — Мне кажется, я слышал это раньше, но очень-очень давно. Кто-то сказал мне это. Кто-то, у кого глаза были цвета красных маков. Но больше я не знаю ничего. Рита только вздохнула.       — Мне стало очень страшно. Я схватила тебя за руки, они были такие холодные, а ты все продолжал смотреть на эти дурацкие маки, как будто они что-то говорили тебе. Я обняла тебя, и ты «очнулся», словно льдинка, через которую ты смотрел на эти треклятые маки, выпала из твоего глаза. И тогда я поняла, что твой отец, очевидно, знает больше, намного больше. Знает о тебе что-то, чего не знаешь ты сам. Жаль, что это навечно останется тайной.              Ганс ничего не ответил: он не помнил этого эпизода. Она прошептала:       — Я люблю тебя… Кай…       Рита вдруг резко притянула его голову к себе, запустила пальцы в непослушные чуть кудрявые волосы и поцеловала в губы. Он на поцелуй ответил, но девушка также внезапно отстранилась, даже слегка толкнув его рукой в грудь, и продолжила также тихо:       — …но больше не могу тебя видеть.       Она поправила сумку на плече и встала на ноги. Ганс чуть обреченно посмотрел ей в лицо:       — Значит, конец? — спросил он.       Она переминулась с ноги на ногу, вспоминая о чем-то, а потом произнесла:       — У меня есть один вопрос. Что случилось с маками в той вазе, после того, как твоя мама погибла? — она усмехнулась. — Твой отец выгнал меня из своего дворца, так и не дав узнать этого.       — Я… я не помню, — печально ответил Ганс.       — Вот как, значит. Ладно. Прощай… названный братец Кай.       — Прощай, сестричка Герда.       Она резко повернулась, не оглядываясь, побежала куда-то вперед и вскоре скрылась среди руин.       Ганс некоторое время смотрел ей вслед, и, когда стук ее каблуков полностью исчез, парня словно кто-то тряхнул за плечи. Перед глазами ясно возник образ потухшего камина и стоящей над ним вазой: красные маки переливались и чуть шевелились, словно колышимые ветерком, и заслоняли собой белые маки, печально свесившиеся с края вазы. Белые маки были мертвы.