Под красным светом

      Ему нет места нигде. Ни под палящим солнцем, — в его ярком свете всегда таилось что-то обманчивое, — ни под тёмной завесой, в закулисье мирской жизни, в чём-то всегда дремлющем и оттого опасном — неясно, что случится при его пробуждении. Ни в уютном Вооружённом Агентстве, ни в жестокой Портовой мафии нет места изъянам: есть идея, есть программа, наполняющие каждого сполна. Все приходят и знают что делать, за что бороться и что преодолевать. Будто у всякого члена той или иной организации есть слепая уверенность в будущем; в том будущем, на которое они работают.       Серым пространством между двумя гранями стала прокуренная квартирка, с пожелтевшими от времени обшарпанными обоями и разрастающейся под ними от постоянной сырости плесенью, с покоцанным ламинатом и перегоревшей лампочкой. Картонная коробка, в которой от дождя по ночам укрывались двое; чёрное и белое создавали грязный серый, с примесями чего-то инородного.       — Довольны? — С чёрных обносок и волос падали капли. — Я здесь, по вашему первому зову спустя четыре года.       Дазай опирался на стену и покачивал стаканом.       — Проходи, выпьем. — Словно пропуская чужие слова мимо себя, он направился на кухню. Осаму не оборачивался: он знал, что ученик поплетётся следом, в мокром плаще.       Акутагава недоверчиво смотрел на придвинутый коньяк. Он не замечал за Дазаем привычки пить в компании, в его компании, особенно в поздний час.       — Вы сказали, что умираете, и скинули трубку, — в его голосе сквозила обида и злоба, — я мчался сюда с окраины…       — А ты всё также покупаешься на провокации, — Осаму прыснул со смеху, язвительно прищуривая глаза. Алкоголь делал его на грамм сентиментальнее. — Даже Куникида на такую чушь не ведётся… — чуть тише подметил он.       — Это спланированное нападение? — Раздался стук по столу. — Вы были уверены, что я приду. Так что вам на самом деле нужно, Дазай-сан? — Тон обрастал острыми стальными нотками.       — Да тише ты, голова трещит, — затянул Дазай и уткнулся лбом в ладони. Он был не столько раздражённым, сколько уставшим по виду. — Почему я просто не могу позвать своего бывшего ученика выпить?       Губы Акутагавы слегка скривились, дрогнул кончик носа: на его лице промелькнула явная брезгливость.       — Нынешний уже не нужен? — Руки были крепко скрещены на груди.       — Ацуши-кун не опустится до такого, — снисходительно хмыкнул Дазай, будто называл известный факт. Это неприятно укололо.       Акутагава молча дёрнулся и подорвался с места. Необходимо было перестать слушать этот резкий запах и смотреть на ухмылистое лицо. Отдалиться, чтобы слова не долетали до отвыкшего слуха.       Но его ладонь Дазай тут же перехватил, притягивая Рюноске близко, непозволительно близко к себе. Усадив Акутагаву на колени, придерживал цепко за талию, при всём сильном желании не позволяя вырваться.       — Точно… Аннулируете способность, чтобы без преград схватить меня… что ещё ждать от прихвостня Агентства?       Дазай непроницаемо молчал, продолжая поглаживать кисть руки, с непривычной аккуратностью.       — Где-то стоят камеры? Заснимите компромат, выставите меня предателем, — он ёрзал, но не пытался вызволить зажатую ладонь, — вы не можете звать меня просто так!       — Ты прав, я позвал тебя с целью, — ученик вмиг успокоился, готовясь выслушивать, — Акутагава-кун… нет, Рюноске, — мурашки покрыли кожу, — давай как раньше? — почувствовав, что сопротивления больше нет, Дазай сместил руку с талии на бедро, медленно проводя ниже. Акутагава заметно расслабился, но голос оставался напряжённым.       — Это невозможно. Вы предали мафию, предали босса, предали всех, с кем были связаны…       — А главное, предал тебя? — озвучил невысказанную мысль Дазай. — Хочешь, чтобы я извинился перед тобой? — Он не умел просить прощения, но умел делать так, чтобы его прощали.       — Вы знаете, что я хочу от вас.       Дазай смотрел куда-то сквозь, лишь бы не зацепиться за колючий, полный решимости взгляд. Вместо ответа он тягуче клонился вперёд, к влажным губам. Плащ мокрой тряпкой упал на пол.       Это не то, чего жаждал Акутагава. Но пока единственное, на что был способен Дазай.       Рюноске, как прежде, таял под его касаниями, кротко вздыхал при поцелуях в шею и укусах над ключицами, горячо прижимался в ответ, боясь, что именно в этот момент Осаму вновь пропадёт.       Это льстило.       Дождь за окном не прекращался всю ночь, но на небе за несколько часов не промелькнула ни одна молния, не послышался ни один рокочущий гром. Было удивительно спокойно.       Ранним утром, когда шлейфовый сероватый туман заволок верхушки многоэтажек, невысохшая рубашка прилипала к коже, такой же бледноватой и серой. Тихо, подобно сонному городу, Акутагава застёгивал пуговки. Вчера он вроде не пил, однако мутный туман в голове не рассеивался.       Дазай наблюдал исподтишка: притворяясь спящим, он не двигался, лишь незаметно приоткрыл глаза. Он не просил Рюноске покидать квартиру в пять утра, но был мысленно рад, когда не потребовалось лишний раз объясняться. Даже спустя четыре года его приказы остаются телепатически ясны, а рубашка на Акутагаве — белой.

***

      Дазай не любил собак: ни с короткой плешивой шерстью, что отчаянно боролись за кусок сырого мяса, ни ухоженных болонок, что разгуливали на коротком поводке по городу и тявкали на прохожих, ни даже плюшевых, что глазели на него непроницаемыми точками-бусинами, чаще всего с прошитой ниткой улыбочкой. Но этот мальчишка, следующий за ним по пятам, который опасливо озирается вокруг, будто выискивая угрозу, и также по-собачьи преданно смотрит — он пока не бесил. Возможно только отчасти.       Осаму не понимал, почему хозяева наряжали мелких собачонок в цветастые наряды? Зачем крутили эти безобразные хвостики из длинной шерсти? Это казалось глупостью до тех пор, пока Дазай сам с глумливым смешком не примерял на своей дворняжке костюм на манер образцового вампира средних веков: с этими пышными рюшами и атласным шейным платком. Мальчик, прихлопывая глазками, смотрел на наряд в зеркало — конечно, по тонам сочеталось идеально. Те другие бродячие псы даже и мечтать не могли о такой чистой аккуратной одежде. Но ведь Акутагава не поодиночке шастает, а на привязи господина, готовясь стать цепной охранной собакой нового пристанища. Он-то достоин носить эту неудобную рубашку и плотно прилегающие брюки. Дазай дал на это право, а значит этим правом можно довольствоваться сполна. Теперь ничто не могло в виде некогда трущобного оборванца намекнуть на его происхождение.       Когда на иерархической лестнице Акутагава переходил на новую ступень, миссии увеличивались в количестве, а рост — в длину, неизменным оставался образ в белоснежной рубашке и чёрном плаще. После ухода наставника он стал единственным связующим звеном, не дающим забыть, как именно эти обноски появились у Рюноске. Кто несколько лет назад накинул плащ на плечи и подшучивал над вычурными рюшами.

***

      Утром они расставались.       Деревянные управляемые кем-то пешки, стойкие оловянные солдатики, несгибаемые железные фигурки, изменчивые пластилиновые человечки и гонимые порывом ветра или течения бумажные самолётики и кораблики окружали Дазая повсюду. Из какого материала сделан он сам — догадок не было. Вырезать, лепить, складывать что-либо из Осаму было невозможно: на его безалаберную натуру не влияли ни директор, ни напарник — определённо острые и тяжёлые, способные и выточить нужную форму, и придавить, и скомпоновать. Но создавать видимость прогресса было несложно.       Ближе к вечеру и видимость пропадала. Оставаясь наедине со стеклянной бутылкой и стеклянными серыми глазами, Осаму не нуждался в твёрдой форме: растворяться в спиртном или рассеиваться в стонах намного приятнее, чем представлять из себя хоть что-то.       Утром его мучила жажда.       В один из вечеров перед Акутагавой появилась стопка бумаги и ручка.       — Будь другом, напиши под диктовку отчёты.       Рюноске быстро переводил взгляд со стопки на Дазая, но недолго думая, потянулся за ручкой. Расчет сработал: обошлось без возражений.

***

      Задачу научить кровожадного подростка усидчивому заполнению отчётов облегчал разве что приобретённый откуда-то навык письма. Осаму мысленно ликовал, узнав, что учить Акутагаву грамоте не нужно. Теперь у него появится личная пишущая машинка.       Образец заполнения документов лежал где-то в архивах памяти ещё с того момента, как его туда положил Мори, надеявшийся возложить эту ответственность на Дазая.       Первый написанный отчёт не блистал особыми познаниями в бюрократическом языке. На белом листе неровным почерком было нацарапано только одно предложение.       — Ты правда надеешься, что это сгодится? — обжигая холодным взглядом, Дазай говорил размеренно. И также размеренно вылил банку чернил на исписанную бумагу. Заставить мальчишку писать перьевой ручкой по всем канонам красивого письма казалось Осаму неплохой идеей. Привить чистоту как и в устной, так и в письменной речи было для Дазая ещё одним пунктом в проекте по созданию породистой гончей. — Уберись для начала, а потом переделывай.       Акутагава растерянно смотрел на расплывшуюся чернильную кляксу. Слово «отчёт» только пару дней назад начало фигурировать в его лексиконе, как ещё он должен был отчитаться о миссии, если лаконичное «цель повержена» не подходило? Но если он не решит эту проблему, как ещё сможет оправдать своё нахождение тут?       Акутагава был уверен, что Дазай-сан справлялся и без объяснений. Догадывался о решении любой трудности задолго до её возникновения. Если справился он, справится и Рюноске.       Бумага проходила по простому пути: сначала исчеркана пером, потом рассмотрена под пристальным взглядом наставника, затем скомкана, разорвана и выброшена в урну.       — Видишь пятно? — На строчке замерла маленькая капелька скатившихся по перу чернил. — Здесь его быть не должно.       Лист прилетел в лицо, будто звонкая пощёчина.       — Из твоей писанины не ясно ровным счётом ни-че-го, — распевая по слогам, театрально размахивал тридцатым отчётом Дазай, — по-твоему, у нас операция в воздухе проходила?       — Нет, — тихо отвечал Акутагава.       — А по твоей бездарной рукописи — да. — Сложенный самолётиком лист вылетел из окна.       Отчёт обрастал новыми деталями и необходимыми подробностями. Рюноске двигался по тексту, как по минному полю: проверял реакцию на каждое предложение, старался уловить настроение на лице Осаму при чтении написанного, судорожно вспоминал когда-то увиденные мельком документы, пытался выявить в ветвистых словах Дазая какую-то подсказку.       — Ты меня притомил, — спокойно и чётко отбивал Осаму, — если сейчас не напишешь мне сносный отчёт — вышвырну из этого окна, — сжимая тонкую шею, Дазай склонял мальчишескую голову к столу, — и тогда об этом месте можешь забыть. У тебя одна попытка, подумай хорошенько, что собираешься написать.       Акутагаве много времени не потребовалось — он уже был полностью уверен в сто восьмой версии. Её выкинули лишь из-за не проставленной точки в конце. По содержанию на этот раз Дазай не сделал абсолютно никакого замечания.       Натёртые на пальцах мозоли мешали крепко держать рукоять стального пера. Чёрные линии плясали перед замыленным взглядом. Запах чернил почти не чувствовался, несмотря на запачканные ими манжеты. За вымученно долгий, будто нескончаемый вечер он должен продемонстрировать все навыки владения письменным оружием. Доказать, что даже в таком канцелярском деле Акутагава достиг высот, что он выполнит безупречно любые приказы.       Рюноске протянул исписанный лист. Дазай легко его перехватил, пробежался быстро глазами по документу, проверяя только правильность написания фамилий и проставленной даты. Затем широко зевнул, бросив листок беспорядочно на стол.       — Сойдёт.       Руки затряслись, словно в судорогах. Усталость отступила на второй план, а чувство облегчение от побеждённого отчёта пресытило.       — Ну, что сидишь? Иди, отдыхай, — небрежно кинул напоследок Осаму, — глаза мозолишь…       Акутагава встал и, поклонившись, вышел из кабинета. Дазай невольно ухмыльнулся.

***

      Слежка за тем, как сосредоточенно ученик выводил слова на бумаге, не приносила должного удовольствия. Раньше Дазаю нравилось, когда всю скучную и тягомотную работу выполняли за него; теперь же, едва завидев ровный, каллиграфический почерк на пустом листе, его начало мутить. Казалось, что рядом с Акутагавой, почему-то с заляпанными рукавами, образовывались кучи бумаги, а со стола стекали чернила. Осаму завис, сделав длинную паузу в диктуемом тексте.       — Дазай-сан?       — Сбил меня! — Встряхнув головой, чтобы отогнать лишние мысли, Дазай продолжил: — ну, и на чём я остановился?       — «Вследствие допроса гражданина N…»       — Ах да, «вследствие допроса были обнаружены…»       Когда личная пишущая машинка окончила работу, Осаму взялся за проверку не написанного, а надиктованного. Под градусом приходилось некоторые моменты перечитывать, сопоставлять слова с действительностью. Но дойдя до последнего листа, он протёр несколько раз глаза. Проблемы не со зрением; там правда написано «цель повержена».       Осаму шумно сглотнул и медленно поднял взгляд на Акутагаву. Может, и он ему привиделся?       — Что, ошибка? — Акутагава наклонил голову вбок, сохраняя на лице беспечное спокойствие.       — Да, ошибка, — в голосе Осаму нарастало отчаянное раздражение, — ты нарочно её сделал, — он положил лист перед Рюноске, — и нарочно указал на мою.       Тот в свою очередь торжествующе улыбнулся.       — Помните, как раньше? — с какой-то ядовитой теплотой в голосе произнёс Акутагава.       Дазай замолк. В нём кипела желчь, но он только бесстрастно процедил:       — Пошёл вон.       После хлопка входной двери из окна полетела стопка бумаги.       Верность казалась чувством глупо безумным и безумно глупым; никакой человек, имевший право на то им называться, не захочет добровольно становиться рабом. Ни рабом идеи, ни рабом принципов, ни рабом чувств. Но верностью других Дазай пользоваться не брезговал.       Он предвидел, что гордость у Акутагавы сломится первой, но всё равно надеялся на иной исход. Дазай не желал слышать два слабых стука в дверь. Видеть в полумраке всё те же блеклые глаза с виновато опущенным взглядом. Но когда он почувствовал извинения на драном кресле, понял, что иначе быть не могло.

***

      Ночные тучи опустились на город. Что-то говорили про надвигающуюся грозу, с «рекордным количеством осадков за год». Однако тучи Дазая волновали мало, как, впрочем, и дождь: куда важнее было поскорее покинуть душный штаб и отправиться подальше отсюда, не важно в какое направление. Его планам помешал влетевший, как стрела, Чуя, с явно не благими намерениями.       — Чуя-ку-ун, какими судьбами? — любезно растянул Осаму.       — Объяснись, какого хера происходит? — Накахара был разгорячён; обстановка быстро накалилась.       — Что с настроением? Снова детский билет продали?       — Завались. Это насчёт Акутагавы.       На лице не промелькнуло удивление. Обозначенная Чуей тема разговора была предельно ясна: Дазай понимал, какие последуют вопросы и какими будут предложенные решения.       — И что же этот негодник сделал, что ты так взбесился?       Накахара мигом пересёк кабинет. Оперевшись на рабочий стол, он старался совладать с бурлящими эмоциями и говорил чётко, снизив голос на полтона:       — Какого чёрта он полуживым ходит?       — Тебя так пугают зомби?       — Не придуривайся! Ты понимаешь, о чём я говорю. — Чуя чуть склонился вперёд. — Он шёл из лазарета хромым и весь в бинтах перемотанный. Я в жизни не поверю, что он таким с задания припёрся.       — Вот в чём дело, — состроив грустную, задумчивую мину, Дазай удручённо сказал: — тебя так отвращают бинты. Это многое объясняет…       — Урод, — схватившись за галстук, Накахара притянул Осаму к себе, — спрошу прямо: тебе не над кем издеваться больше? Чего ты добьёшься, если угробишь мальца раньше времени?       Беседа принимала знакомые обороты.       Слухи о подобранном из трущоб эспере гуляли средь служащих не в самом приятном свете. Они касались и самого мальчика, чья фигура вызывала скорее опасения и страх, нежели радость от пополнения рядов мафии сильным одарённым, и Дазая, с показательными наказаниями, характерно беспощадными. Но никто в процесс обучения не вклинивался: вставать на пути Осаму — плохая примета. Решимостью обзавёлся только напарник, заставший всего пару раз, как он сам выражался, «представления с загнанным калекой».       — Того, что планировал, — Дазай заметно помрачнел, хоть на лице и играла лёгкая улыбка, — а вот судьба моего подчинённого тебя не должна беспокоить. — Он прищурился и, замотав головой, язвительно зацокал: — Ай-яй-яй, позарился на чужое, Чуя-кун?       Накахара отбросил его обратно на кресло и, развернувшись, потопал к двери.       — Да пошёл ты, придурок чёртов. Говоришь о людях, как о вещах. — Чуя скрылся из виду, оставив за собой выжженный след.       Перематывая в памяти события прошлого, Дазай спотыкался об один и тот же вывод: если бы не тот вечер, не тот разговор с Чуей, дальнейшего могло и не быть. Именно это он считал началом конца.       Акутагава приковылял в кабинет не быстро, но время потеряло значение. Он стоял, скрывая за привычной вытянутостью непреодолимую боль в ноге; повязки смотрелись на нём гармонично, словно так и должно быть. Смотря на точёную фигуру в больничном белом одеянии и накинутом плаще, Дазай смаковал одну мысль.       Взять на пробу.       Изначальная шалость не должна была перерасти в мучительный голод. Но хорошо приготовленное, приправленное, выдержанное до нужной кондиции блюдо одним видом запускает пищеварительный процесс, мешающий здраво мыслить.       Акутагава был определённо вкусным блюдом.       Рюноске не привык, чтобы его кусали жадно, с остервенением. Будто пытались урвать кусок плоти да побольше. Чувствовать себя пережёванным по началу казалось странным, каким-то противоестественным — он же не пища? Он всё ещё ходит, дышит, чувствует боль, но безобразные кровоподтёки, как на убитой распотрошенной туше, доказывали обратное.       Акутагава думал, что они играют на равных. Ничего не теряют и не приобретают: их взаимодействие он бы хотел назвать выгодным, отвечающим на потребности друг друга и не выходящим за рамки условного механического удовольствия. Но при взгляде на разбросанные по комнате вещи и бинты ничего, кроме пожирающей пустоты, внутри не оставалось.

***

      Пустота так и не исчезала. Но тело Дазая её заполняло. Юркие пальцы неумело ставили заплатки, влажный язык пытался зализать вскрывшиеся раны. Но зашивать решето бесполезно.       Когда следы от зубов снова кровоточили на плечах, а вырвавшийся вскрик заткнули поцелуем, мир сузился до четырёх грязных стен и старого кресла.       На следующее утро Акутагава остался, будучи затянутым пропитанным потом футоном.       Прошли сутки.       Они увязали в трясине, уже не стараясь выплыть на поверхность и глотнуть гнилого воздуха: достичь самого дна болота почти получилось. Тела переплетались узлами.       Сутки.       Барахтаясь в болоте из сладострастия, Дазай нередко переключался на табак. Когда небо наливалось кровью, он выходил на балкон «остудиться», курил долго и часто. Под боком стоял Рюноске, глухо кашлял, но не терял возможности вдохнуть дым — на обесточенный разум действовало успокаивающе. Ноги, однако, подкашивались.       — Ты говорил, что труп ожить не может, — многозначительное «вы» было утеряно. Акутагава нервно хихикнул, — до сих пор в это веришь? — Когда он напивался, то много болтал, чаще всего не по делу; иногда вспоминал случайные фразы и скупо посмеивался. Тогда Осаму осознал в полной мере, насколько ему повезло не видеть ученика пьяным на работе: его состояние было отвратнее плаксивых пьяниц, вытирающих слёзы сальным платком и запивающих их новой стопкой. В отличие от Акутагавы они говорили неосознанно, не вкладывая в слова никакого смысла.       — Верю. И нахожу новые подтверждения.       Дазай затушил сигарету, и в этот миг его накрыл холод сухих губ.       Во всём происходящем было какое-то приятное мазохистичное блаженство; если и существует самая изощрённая форма суицида, то именно её практиковал сейчас Осаму. В этих болезненных беспрерывных стонах все самые потаённые желания выходили из заколоченного сундука, а прыгающее на нём худощавое забитое тело их безропотно принимало. В прорастающей бессмысленной жестокости он винил и себя, и Акутагаву; если уничтожать, то только их двоих. И никак иначе.       Сутки.       Давно вставшее солнце наполняло комнату светом, резало привыкшие к мраку глаза. Акутагава обыкновенно проснулся первым; Дазай ещё подёргивался во сне.       Ведомый разъедающим голодом Рюноске проследовал на кухню.       Голова кружилась и раскалывалась по частям, будто кто-то прокручивал её в тисках. Не найдя в холодильнике еды, но увидев на полке пачку обезболивающего, он вытряхнул две таблетки. Посчитав, что этого будет недостаточно, закинулся ещё парочкой и залпом осушил стакан воды. Горло сушило.       Порывшись в ящиках, Рюноске отыскал только полпачки риса и остатки лапши. Сейчас этого достаточно.       Кости ломило, как при высокой температуре, хотя кожа, напротив, ощущалось трупно холодной. На ногах он долго стоять не мог; сев на пол возле включённой плиты, Акутагава засмотрелся на подоконник, где стояло до этого не замечаемое никем растение. Скукоженное, с бурыми пятнами на высохших листьях. Видно, его никогда и не поливали, может, только в первые дни покупки. Хотя откуда у Дазая вообще взялся комнатный цветок? Неужели он думал, что под крылом полной безответственности и забывчивости, прорастая на теневой стороне, растение не зачахнет? Несмотря на отсутствие ухода, стебель всё ещё тянулся вверх, а на верхушке зеленели будущие листки. Пёстрые цветы, конечно, не распускались, но, видно, организм жил не благодаря, а вопреки.       В последнее время Акутагава наблюдал за собой странную привычку заострять внимание на случайных вещах. Была ли эта банальная скука, плесневевшая в изученном вдоль и поперёк помещении, или потребность в рассудочной деятельности — он не знал. Вода тем временем закипела.       Несколько нетерпеливых звонков в дверь разразились в полуденной лени. Звонки Рюноске не потревожили: он сосредоточил весь максимум физических возможностей на помешивании риса. Но громкий звук пробудил Дазая. Звонкая трель била по вискам.       На пороге появился встрепенувшийся Накаджима. Он внимательно осматривал Осаму, будто не узнавал: перед ним стоял полураздетый незнакомец со всклокоченными волосами и неумытым, чуть захудалым лицом. Даже привычно туго намотанные на теле бинты рыхлились, готовясь упасть размотанными лентами. Ацуши неловко поздоровался:       — Добрый день, Дазай-сан. — Из квартиры несло душной вонью, с отчётливым запахом алкоголя и подгоревшей еды.       — Ацуши-кун, что-то случилось? — с мягкой доброжелательностью поинтересовался Осаму, который так и не пропускал коллегу дальше входной двери.       — Нет-нет, ничего такого. Но вас не было на работе три дня, вот и пришёл проведать. Куникида-сан говорил, что так часто бывает и беспокоиться не стоит, но всё же…       Где-то из глуби квартирки послышался возмущённый возглас:       — Кто там?       — Да так, на скороварку разводят, — ответил тут же Дазай.       Ацуши в исступлении замолк. Грубоватый голос казался чересчур знакомым.       — Ну, продолжай, — просьба звучала слишком легко и простодушно.       — И… — Накаджима собирал скачущие мысли в кучу, — вы выглядите неважно… не болеете случаем?       — А похоже?       — Если там человек-тигр, я его на месте прибью!       Сверкнув тёмными глазами, Дазай по-заговорщически прошептал:       — Думаю, тебе не стоит тут задерживаться.       — Да, пожалуй…       Прикрывая дверь, Осаму напоследок игриво подмигнул, намекая сохранить всё в секрете. Ацуши спускался по лестничным пролётам, пребывая в полусне: реальность казалась до ужаса выдуманной. Причины услышанному он искать не хотел: вряд ли когда-то догадается до истины. Она точно скрыта где-то под толщей лет.       Но оставлять дело на произвол судьбы Ацуши тоже не намеревался.       За завтраком, плавно перетекающим в обед, тишина была непривычно умиротворённой. После ещё нескольких таблеток, съеденных вместе с переваренным рисом, Акутагаву накрыла сонливость. Будто все последние силы были потрачены на вскипевшую злость, когда Дазай подозрительно долго общался с обычным коммивояжёром.       Нарастающая тяжесть в желудке вынудила оставить порцию недоеденной.       Проглатывая склизкую лапшу, Дазай косился на нож, лежавший на кухонной столешнице; на широком стальном лезвие, казалось, застыла кровь, ярко-алая, почти свежая. Осаму жмурился, запивая лапшу стаканом ледяной воды, и видение пропадало. Однако отрицать неоднократно посещаемое сознание желание он не стал, хотя и старался в нём сдерживаться.       Обезболивающее подействовало: на какое-то время Рюноске забыл про головную боль и заснул быстро. Сновидения он видел и так редко, в основном тусклые и серые: не кошмары, но и не приятные иллюзии. Но сейчас сон напоминал беспамятство, в которое Акутагава неизбежно провалился. Там не темно и не светло — попросту ничего.       Разлепить тяжёлые веки пришлось под вечер. Очередной день пролетел быстро, будто его и не существовало. Но боль, расползающаяся изнутри, вновь настигла. Акутагава тяжело встал; Дазай распластался на кресле и почитывал какой-то журнал. Смотрел он будто в себя, а не на глянцевые страницы, и что-то обдумывал. Поэтому и не заметил, когда Рюноске вышел из квартиры, плотно закутавшись в плащ.       Кожу покрывал липкий слой холодного пота, но жар только расплывался по телу. Вскоре свет отдельно стоящих фонарей слился в одну яркую полосу. Акутагава бесцельно шатался по улице, но ноги сами вели его в сторону аптеки, за ещё одной пачкой чудодейственного обезболивающего. Но внезапный приступ тошноты заставил остановиться у первого же переулка; сгибаясь пополам от резко скрутившего спазма в животе, Акутагава нагнулся и опустился на колени, пытаясь ухватиться за гладкую стену. В этот момент он почувствовал, что кто-то вцепился мёртвой хваткой в его плечо.       — Акутагава-семпай!       Рюноске повернул голову. Золотистые волосы светились подобно уличному фонарю. Девушка с медовыми глазами обеспокоенно залепетала:       — Акутагава-семпай, вы в порядке? Можете встать?       — Оставь меня, — Рюноске попытался дёрнуть плечом, но свет перед глазами постепенно угасал. Отдалённо слышались утешения Хигучи.       Оторвавшись от раздумий, Дазай поплёлся к балкону. Электрический свет фонарей, столь далёкий и притягательный, давал призрачную надежду. На что — Осаму и сам не знал. Вдыхая полной грудью прохладный вечерний воздух, он взялся за железные перила крепче. Голова была удивительно свободна. Может, последнее мгновение всегда было лёгким ветерком с фонарями-светлячками, а не грандиозным фейерверком? И такое глубокое заблуждение в нём росло годами! Отчасти даже грустно.       Как только тело перевесило поручни, а руки были готовы их отпустить, Дазая рывком утянули назад. На секунду промелькнуло, что это сделал вернувшийся Акутагава.       — Идиот! — но голос принадлежал Доппо. — Совсем рехнулся?       Гневливая тирада полилась на Осаму сразу, будто в этом была жизненная необходимость, а после потока возмущений, успевших затронуть и прогулы Дазая, и его внешний вид, и обстановку в квартире (не коснувшись её постояльцев), Куникида заключил, обращаясь к Осаму:       — И вообще, ещё раз получу из-за тебя выговор, и я уговорю владельца поселить тебя на кухне кафе! Хоть там от тебя польза будет, — Куникида помчался на выход, стараясь не задевать даже стены, — и да, чтоб к девяти утра был на рабочем месте!       Ацуши сидел всё это время рядом и не смел вставлять своего слова. Помимо разгорячённого Доппо, его щемило от чувства вины, словно Накаджима рассказал доверенную тайну. После ухода Куникиды началась исповедь:       — Я… я не мог поступить по-другому. Вы выглядели так, как будто вас накрыл бред. Извините, что впутал в это Куникиду-сана… — Накаджима решил учтиво умолчать, по какой причине это сделал.       Дазай натянуто улыбнулся.       — Бред! — он в голос рассмеялся, — да, я и правда бредил!       Смех показался Ацуши отчаянным.       Очнувшись, Рюноске увидел знакомый оштукатуренный белый потолок. Он в родной больничной палате, с капельницей и разваленным стульчиком, на котором на этот раз сидела Хигучи, теребящая в руках носовой платок.       Услышав копошения на койке, она посмотрела блестящими глазами на Акутагаву.       — Акутагава-семпай… Вы очнулись, я так рада, — тоненько протянула Ичиё, — уж не думала, что встречу вас в том переулке, — утирая невысохшие на щеках слёзы, она снова склонила голову вниз, — когда вы отключились, я боялась, что не успею вас донести. Прошу, семпай, не отправляйтесь на такие опасные миссии в одиночку, — Хигучи подняла взгляд; в нём читался не укор, а только безграничная тревога, — всё-таки я ваш телохранитель и обязана вас защищать. — Она тепло улыбнулась; её опухшие глаза прищурились.       Акутагава, отвернув голову, предпочёл молчать. Ему нечего предложить ей в ответ.       — Ладно, не буду вам досаждать. Отдохните как следует, семпай.       На языке крутилось непроизнесенное «прости».