Нелюбовь

Сизые глобулы растянуты по векам Хенджина. Крупные частички пигмента переливаются, как звездные скопления. Задетый чужим сиянием с расстояния в пару шагов, Чан подслеповато щурится и отступает на шаг назад. Красота Хенджина сбивает его сердечный ритм, и к этому невозможно привыкнуть, как к голосу Феликса — каждый раз, когда они видятся, Чану кажется, что от Хенджина исходит сияние. — Зачем ты накрасился, если все равно не выходишь из дома? — Я и тебя к себе не приглашал. — В небесной канцелярии перепутали банки и всыпали сучести больше, чем стоило. К сожалению, ребенок вышел настолько красивым, что решили так и оставить. Хенджин отступает от двери, пропуская в квартиру. Чан оставляет кроссовки на коврике и оглядывается — привычная обстановка кажется странно чужой. В последний раз он был здесь еще в апреле, и глаз цепляет по-летнему раздетая вешалка, новые кеды на полочке для обуви, новые тапочки для гостей вместо стертых. Чану нравились старые, но эти выглядят симпатично. Очень в стиле Хенджина. Подушка на скамеечке под вешалкой разодрана до наполнителя. Чан невежливо проводит пальцами по краям — на ощупь поролон мерзкий, кожзам рядом с рваной раной весь в трещинках. В видимой части гостиной — хаос. Хенджин замечает его взгляд. — Генеральная уборка. Метод Мари Кондо. Избавляюсь от всего, что не доставляет мне удовольствие, как добропорядочная домохозяйка. Может от тебя тоже избавиться, а? Хенджин презирает домохозяек. — Ты знаешь, что я всегда тебя выслушаю? — спрашивает Чан и смотрит на Хенджина снизу вверх. Новые тапочки, как специально, на пару размеров меньше и жмут пальцы, пятка свисает с края. Чан чувствует себя чужим. То самое, что люди называют бабочками, заворачивается в тугую фиолетовую спираль у него в животе. — Понятия не имею, о чем ты говоришь. Хенджин разворачивается и уходит в гостиную. Его огромная белая футболка просвечивает контуры спины и лопаток. На спине (по правую лопатку) вертикальная толстая красная полоса. Она похожа на кровь, и Чан невольно обмирает, даже зная, что это не по-настоящему. Выжатая досуха трагедия, повисшая в квартире, ощущается им, как своя собственная. Чан видит со своего места на скамеечке, как Хенджин хватает книгу с полки, быстро пролистывает и бросает в кучу предшественниц в центре гостиной. Серо-голубой ковролин смягчает удар, но фикус на полу у окна все равно укоряюще покачивает листочками. Хенджин берет следующую книгу и быстро пролистывает, будто что-то ищет. Едва ли Чан там нужен. Он пожимает плечами, подхватывает рюкзак и уходит в кухню, приготовить еды на неделю, потому что иначе Хенджин опять будет жить на доставке или не есть вообще. Его модельные диеты состояли из воды, шпината и куриных грудок. Хенджин ненавидит птиц настолько, что больше них только себя. Чан думает, какого черта он здесь делает, и режет овощи на суп, чтобы Хенджин хорошо кушал. Хенджин на грани истерики. Чан думает: я не буду тебя спасать, я больше не буду тебя спасать, и переставляет кастрюлю с кипящим супом на конфорку поменьше, чтобы приготовить соус. Ощущение собственной влюбленности рвет горло именно потому, что Чан не понимает, какого черта он чувствует. Какого черта он приходит, варит суп, слушает язвости в свой адрес, помогает прибраться и принять душ, когда Хенджину совсем плохо. Почему его так тянет к Хенджину, если с ним ему плохо? Насколько вообще о любви идет речь, когда он добровольно позволяет себя использовать? Из гостиной слышатся рыдания, которые Чан игнорирует. Он лелеет свою боль. Опухший розовый Хенджин приходит на запах еды, и как ребенку, Чан выдает ему маленький нож и просит помочь нарезать овощи. Как ребенок, Хенджин морщит нос. Только бы не порезался. Нож соскакивает с кожицы помидора, и Чан поднимает глаза к потолку. Из рюкзака в прихожей вытаскивает пару пластырей, и обматывает Хенджину палец, потом вручает морковку. Хенджин хрумкает. — Почему ты решил уйти из моделинга? — спрашивает Чан. Это то, ради чего он пришел. Он столько раз говорил Хенджину все бросить, что когда тот все действительно бросил, не может ему этого простить. — Джи сказал мне. — Джи. — Горячее ревнивое разочарование раздувается в груди, как шар. Джи. Джи теперь голос разума. Чан знает, что Хенджин просто пытается вывести его на эмоции и стандартно прикинуться жертвой. — Что-то не так? Ты же сам этого хотел! — Все так, кроме того, что это делало тебя счастливым, а потом Джи сказал тебе все бросить, и ты ушел. Это ложь. — Может и не Джи. — Хенджин опускает глаза и шмыгает носом. Чан чувствует, как голова становится пустой и холодной. Шея влажная от пота. Чешется у виска. Концентрация на собственных ощущениях усиливает ненависть к себе от того, что он расстроил Хенджина, даже если сам знает, что не виноват. — Почему ты ушел? — повторяет Чан. Хенджин молчит. Ну и пусть молчит, черт с ним. Нет, не пусть — думает Чан ночью, сидя в постели. На коленях ежедневник. Ленточка закладки раздражающе мешается между страницами, скрепка на углу листа два разворота назад мешает писать. Чан чувствует, как невидимый дискомфорт раздраженно трясет его руки, в груди злость разливается янтарным стеклом — тягучая плавкая масса цепляется за каждую мелочь и вбирает ее в себя, чтобы разбиться, когда остынет, от перепада температур. Нет, не черт с ним! — думает Чан и сжимает руки в кулаки, потому что Хенджин опять напиздел с три короба, пока ныл о том, как его никто не любит, и как никто никогда не любил. Посмотри на меня! — хотелось закричать Чану — посмотри на меня!!! Стал бы никто готовить тебе суп, потому что беспокоится о твоем гастрите? Стал бы никто таскать с собой пластыри (прозрачные, потому что Хенджина бесят тканевые, белые, телесные)? Стал бы никто вести себя, как абсолютный придурок, прыгая на задних лапках вокруг и отплясывая балет, только чтобы Хенджин заметил и осознал, как этот никто его любит? Чан выдыхает и говорит себе, что это пройдет. Хенджину просто плохо. Хенджину никогда не было хорошо, но. Бывают моменты, когда рядом Чан чувствует себя счастливым. И это, возможно, заставляет его приходить к Хенджину снова. И снова. Видеться с ним и видеть, как он смеется. Любоваться его улыбкой и румянцем, нелепыми драматичными жестами. Думать, какой Хенджин дурак и какой дурак Чан. Да, Чан дурак, потому что счастливый Хенджин заставляет сердцу в его груди делаться горячо и красно. И это расцветает в Чане каждый раз, когда он видит сияние Хенджина. Когда он приходит в эту пятницу, Хенджин как раз в настроении. Его дом сияет чистотой (Хенджин радостно делится, что заказал клининг), на кухне на столе стоит огромный контейнер лапши, окруженной разноцветным панчханом, в ведерке для шампанского рядом стоят, засыпанные льдом, четыре банки пива — темное для Чана и светлое для Хенджина. Хенджин знает его любимую марку и вкус, потому что они давно дружат, и когда Хенджин не сука — он лучший человек на земле, самый внимательный и чуткий. Чану кажется, что в Хенджине живет несколько разных людей одновременно. Один перелистывает книги и бросает их в кучу в центр гостиной, другой улыбается так ребячески-радостно, что у Чана тает сердце. Лужа стекает прямо под ноги Хенджину. Чан думает о том, какие красивые у Хенджина губы. Пухлые и розовые, накрашенные маслом и красным карандашом по особой технологии, из-за чего они кажутся ненатуральными, но Чан знает, что из искусственного в Хенджине только поведение. Они делятся новостями (откуда-то у Хенджина тоже есть новости), едят, смотрят вместе какой-то комедийный сериал на нетфликсе. Чан гладит Хенджина по голове и спине и пытается не думать о том, что он хочет, чтобы Хенджин всегда был такой веселый и счастливый. Что он так сильно любит этого веселого счастливого Хенджина именно потому, как сильно его раздражает несчастный ноющий Хенджин. Плачущий Хенджин. Опухший розовый Хенджин на кухне, замотанный пластырем и жующий морковку. Вместе с тем, думает Чан, любил ли он бы Хенджина так сильно, если бы все было просто? Ночью Хенджин обнимает его вместо игрушки. Может Чан и есть игрушка. Дома, когда ему не нужно думать о космической красоте Хенджина, Чан все равно думает о ней. Думает о том, на что Хенджин ее променял. Из-за чего он ушел? Он как-то пытался осторожно спрашивать на работе, но версии слишком различались. Кто-то был рад, что спустя пять лет Хенджин наконец уступил другим подиум и фотографов. Кто-то фыркал, что моделить надо сейчас, пока мордашка позволяет. Самая смешная причина, почему ушел Хенджин, звучала так: он приставал к какой-то девушке, и его попросили из студии. Хенджину бы никогда не хватило смелости к кому-то пристать с его-то детским мозгом. — Почему ты ушел? — спрашивает Чан. — Чтобы ты спросил. Вот я ушел, и ты приходишь ко мне каждую неделю, скучаешь по мне, приносишь мне еду. Почему ты не был таким заботливым, пока я был рядом, Чанни? Почему ты любишь меня, только когда я далеко? — слова Хенджина звучат обвинительно. — Я всегда тебя люблю, — устало говорит Чан, и Хенджин улыбается так, будто знает больше, чем он. Чана это бесит. Фикус у окна за те пару месяцев, что он приходит каждую пятницу, сбрасывает пару листочков и отращивает две новых ветки. Чан качает одну из них и спрашивает у фикуса, что не так с его хозяином. Почему Хенджин не выходит из дома, на что он живет. Когда Чан отпускает ветку, фикус дрожит, адресуя вопросы кактусу. Кактус появился в квартире неделю назад, и для таких вопросов он еще слишком юн. Чан гладит его по тоненькому игольчатому пушку. Может с Хенджином и все хорошо, просто это с Чаном что-то не так. Почему он приходит? Почему он приносит еду и развлечение в эту квартиру? Зачем он принес этот дурацкий кактус? Чан гладит кактус снова и мысленно исправляется — вовсе не дурацкий, замечательный кактус. Хенджин выходит из душа, пахнущий ванилью и деревом, и Чан следит за каждым его движением, привороженный. То, чему Чан не должен был позволить произойти — случилось из-за вина. Почему-то их обоих так повело со второй бутылки, что когда Чан наклонился к Хенджину ближе, чем следовало, чтобы убрать за ухо мешающуюся прядку, его палец спустился вниз по шее, и впечатленный прикосновением к коже, Чан не смог перестать. Когда вторая рука оказалась на талии Хенджина, Хенджин уже потянулся его целовать. Поцелуй показался Чану совершенным. Гораздо лучше прикосновения пальцев к шее или груди. Губы Хенджина были теплые и мягкие. На вкус — как вино, что они пили. Щетина на подбородке и щеках кололась и царапалась, зато рука Хенджина в волосах гладила по макушке и иногда сладко тянула за волосы. Чан слышал белый шум пьяного возбуждения, подгоняющий вперед звуки сердечного ритма, и в голове у него был фиолетовый лабиринт из безмыслия, повороты в котором появлялись в зависимости от движения языка. Хенджин трахал его рот своим языком, и это было мокро и горячо. Он залез к Чану на колени и широко развел ноги, усаживаясь пониже, поглубже, чтобы ширинки касались друг друга, и можно было тереться через штаны. Чан думал: господи, как вообще может такое происходить, — и притягивал Хенджина к себе за бедра и талию, царапал короткими ногтями вниз по позвоночнику, сжимал в руках аккуратную хенджинову задницу, подбрасывая бедра вверх, отзываясь дрожью на дрожь. Взбудораженное дыхание, когда они на секунду прерывались, сменялось тихим носовым стоном от Хенджина, когда он проезжался по бедрам Чана. Чан не мог думать о том, что будет после, потому что ему уже не было важно, что будет после. Все, что он чувствовал — жадную жажду взять Хенджина так, чтобы ему ни с кем не было так хорошо, как с Чаном, чтобы он сорвал голос, объезжая его член, чтобы он ходил на следующий день, дергаясь от воспоминаний об этом вечере и от боли в заднице. Чану хотелось разрушить его и заставить рыдать. И Хенджин был таким отзывчивым, таким отзывчивым, как и хотелось Чану. Они лежат, мокрые и липкие, пытаясь отдышаться после бешеного раунда. Кровать похожа на поле боя. Смятое одеяло свесилось на пол, трусы где-то в углу, одна подушка все еще под бедрами Хенджина, другая под шеей Чана. В груди тяжело и холодно. Чан держит Хенджина за руку. — Почему ты ушел? — спрашивает Чан, и слышит хриплый смех Хенджина. Если бы у смеха были интонации, Чан бы сказал, что эта — неприятное изумление. Он морщится. Хенджин так много играл на камеру, что заигрался в жизни. — Так почему? — Тебя правда это интересует сейчас? — высоким и звонким голосом спрашивает Хенджин вместо ответа. Чан замечает, как сияют его глаза, и Чана греет мысль, что это из-за того, как хорошо сделал ему он. Он, а не Джи. — Мы все равно ничего не делаем. Хенджин поворачивает голову, и Чан видит улыбку на его губах. В улыбке нет ничего детского. — Одна девушка на площадке сказала фотографу и всем своим подругам, что я трогал ее. — Ты трогал ее? — Правда, Чан? Ты правда хочешь это знать? Да, я трогал ее. Сначала погладил плечи, — голос Хенджина немного срывается, но потом становится тверже, злее, и Хенджин садится на постели, разворачиваясь к Чану, — сначала плечи, слышишь? Потом я трогал ее за грудь, у нее была большая грудь, и жмякать ее сиськи было прикольно. Хенджин никогда не говорит «сиськи» и никогда не говорит «жмякать». Отвратительнейшая пошлость. Дурной тон. Чан чувствует дурноту. — Показать тебе, где еще я ее трогал? Показать? Она в слезах рассказывала своим подругам, что я порвал ей кофточку, хочешь, я покажу тебе, как я порвал ее кофточку? Чан слышит, как на Хенджина волнами накатываются рыдания. Он протягивает ему руку. — Хенджин… — А еще я гладил ее бедра, сжимал их, знаешь, лапал ее за ее плоский зад, хоть она и просила этого не делать. Я специально выбрал место, где была сломанная камера, так чтобы ее слово было против моего, я же главная модель, меня же все поддержат, а? — Хенджин! — Я думал о том, как трахну ее, как только что ты трахнул меня, думал о том, как возьму ее сзади, и моя сперма будет стекать по ее заднице. — Перестань! Я не хочу это слушать! — кричит Чан, и Хенджин поднимает на него глаза, захлебываясь в слезах. Он размазывает сопли по запястью, потому что салфетки стоят от него слишком далеко, и он, очевидно, не в состоянии до них дотянуться. Чан чувствует, как его передергивает от этого зрелища. — Как ты можешь так говорить об этом? — спрашивает он, чувствуя, как болезненная ревность, обернутая в сомнение, обжигает его внутренности. — Как ты можешь? — повторяет он. — Я же люблю тебя! Хенджин смеется и поднимается с кровати. Спиной стоит к Чану, и даже сейчас Чан думает о том, что не видел тела совершеннее. Красота Хенджина ослепляет его. — Нет, ты не любишь меня, — говорит Хенджин и уходит. На его круглой заднице светится красным след от укуса Чана. Нет, ты не любишь меня — повторяет про себя Чан и чувствует, как его отпускает что-то душное и дурное. Нет, ты не любишь меня — повторяет он про себя, пока собирается и уходит домой. Успокоившийся Хенджин закрывает за ним дверь, на прощание привычно целуя в щеку. В следующую пятницу Чан сидит с друзьями в баре и слушает, как кто-то, кто был в тот день, рассказывает, в каком беспорядке была девушка и как она рыдала. Вся компания называет Хенджина чертовой свиньей. Все говорят о том, как хорошо, что он ушел, потому что таким, как он не место в этом мире. Хенджина вообще не привлекают женщины — хочет сказать Чан, но вместо этого делает глоток темного пива.