ветошь.

это обрывочное, лихорадочное, ничуть не взвешанное, когда стэн падает на скрипучий матрас пластом и сжимает простыню пальцами: как будто реальность ускользнет через мозоли от гитары, закрутится-замутит калейдоскопом и затянет на самое дно. под ним мягко — ни разу не твёрдый пол, не мокро — ни разу не блевота, и ни разу не тепло — кайл больше не рядом. — пожалуйста, — скулит стэн в подушку и пытается перевернуться: схватить этот кусочек трезвости, увидеть, как кайл наклоняется и как звучат его волосы, стукаясь о друг друга бронзой. — стэн, умоляю, дай мне снять твои ботинки, — голос над головой. и в груди расцветает так неправильно, так нежно, трескается сапфиром и сыпется волокнами. ветошь. кайл еще что-то говорит, — стэн уверен, — но все мысли взбалтываются подкатывающей тошнотой, писком в ушах, и этим щемящим, фантасмагорическим ощущением. он чувствовал его раньше. возможно. он снимает ботинки легко: сколько кайл себя помнит, стэн не завязывает шнурки. может быть, он просто не умеет. может быть, это взвешанное решение контролировать. сама мысль: в своей жизни стэн контролирует только свои шнурки. — чем... чем ты меня накачал? — веки тяжелеют с мгновениями, когда стэн перестает пытаться что-то делать против. против кайла. а надо ли? — мне и не нужно, — стэн уверен, что кайл поднял бровь. обе. стэна мутит. комната — ослепляющие прожектора, крутятся, сверкают, затягивают в этот разноцветный ураган крутящихся сантиментов. его бесоизмеримо тянет блевать, когда он чувствует, как тошнота барахтается на краешках горла. рядом мамин горшок. и это не... — не спасает, — бормочет он в подушку, а затем, собирая все силы с уголков нервов, переворачивается на спину. мир сыпется на него маленькими скулящими демонами, что оседают в пьяном разуме несоизмеримой тяжестью, так, что стэну приходится почти насильно зажмуриться. а когда открывает глаза перестает дышать. над ним нависает мягкий расплывчатый кайл. глаза — чистое золото, сожмёшь сильнее и не жалуйся, когда оно воспламенит все вокруг. и от того, как кайл смотрит, стэн начинает задыхаться. это — беспредельный риск, огромная волна, захлёстывающая и почти ненормальная. — эй? эй, стэн, твою мать! мир крутится по оси, когда кайл бьёт его по щеке. несильно, но отрезвляюще, чтобы потом расползаться по оголенным нервам прогибаемой ветошью. и становится вдруг так бессмысленно хорошо. до чёртиков. — кайл, — бессвязно шепчет стэн напротив манящих губ, — безупречный. безупречный кайл. в висках невыносимо пульсирует. стэн с нездоровой настойчивостью хочет верить, что это всего лишь две бутылки джеймсона в нем, но сам внезапно понимает, как его заводит то, как кайл дышит. это крошечные вдохи через приоткрытые губы, это громкие выдохи через веснушчатый нос, это сердцебиение сквозь свитер. кайл — громкое сердце. — если ты не прекратишь, то я уйду, — угроза, ничтожно звучащая из уст того, кто уходить никогда не собирается. и тогда стэн рискует. ветошь обворачивается капканом, когда он впивается в кайла неуклюжим мажущим поцелуем. это щемящее невыносимое чувство — всего лишь жажда перед чем-то большим. реквием по казни. — я никогда тебя не отпущу, кайл. стэн сжимает бронзовые кудри. — ты — моя мечта воплоти. бомба замедленного действия. — я так долго ждал тебя. тик. — ждал этого момента. тик. — ты прекрасный. прекрасный кайл. тик. — слишком идеален для меня... тик. — все в тебе. тик. — все в тебе меня заводит. тик. — я хочу тебя, кайл. тик. — каждой своей клеточкой ебучего тела. тик. — пожалуйста, дай мне это. щелчок. — ты любишь меня? — в глазах кайла мерцают звёздочками молчаливые слезы. — я не хочу быть один. — всего-то? — выплевывает кайл, поднимаясь на ноги. — это очень много. дверь в комнату хлопает. ветошь рвётся.