Fix you

Чанбин вообще не из тех людей, которые страдают от невзаимной любви и поэтому начинают обзаводиться вредными привычками, якобы глуша душевную боль. Чанбин вообще ровный пацан, но удушающую сердце тоску почему-то предпочитает топить в очередной кружке кофе. Он даже не может вспомнить какая это за день — пятая? десятая? — руки все равно неумолимо подрагивают. Чувствовать чужую тоску и боль от разлуки очень тяжело. Выматывает не хуже любых физических нагрузок, но он терпит как настоящий герой, несет крест чувств своего соулмейта в сердце. Он почему-то знает, что его родственная душа просто еще не пробудилась, чтобы чувствовать весь этот разноцветный океан, разливающийся маслянистыми пятнами палитры. Во всяком случае, надеется. Чанбин мажет пальцы в остатках угольного карандаша, когда в приоткрытое окно кабинета доносится глухой смех. Бархатное звучание проникает в уши, пусть и долетает едва-едва из-за расстояния и звукопоглощающей преграды. Чувствуя дрожь на кончиках пальцев почти болезненно, Чанбин встает с места и, едва не испачкав тюлевую штору, открывает окно шире. Перед входом в академию стоит парень, крепко вцепившись в перекинутый через плечо ремень от чехла гитары. Будучи человеком с факультета искусств, но искусств изобразительных, Со не может сходу определить по очертаниям инструмента какая именно гитара там находится. Да, впрочем, ему это сейчас не важно, его взгляд скользит по чужому лицу. В длинных волосах пепельного цвета путается ветер ранней весны, заставляя парня то и дело подносить ладошку к лицу, отводя пряди в сторону. Из-за расстояния Чанбин не может рассмотреть детали получше, но даже со своей позиции он видит, как от смеха чужие глаза превратились в полумесяцы. Нет, не то, чтобы Чанбин фантазировал о своей встрече с соулмейтом, но он и подумать не мог, что будет в этот момент походить на сталкера, зачарованно наблюдающего за предметом воздыхания. Чанбину вообще влюбляться, особенно с первого взгляда, не свойственно, но сейчас он точно мог сказать, чей силуэт теперь будет запечатлен в его потрепанном жизнью и временем скетчбуке. Они встречаются глазами совершенно случайно, когда собеседник юноши нападает на него, явно пытаясь защекотать. Светловолосый только якобы в испуге отскакивает, едва не роняя свой инструмент, и разворачивается чтобы сбежать. Вообще поза, в которой он застывает, теряя драгоценные секунды на спасение, выглядит так, будто сейчас за кадром подключат смех из дешевого ситкома. Но, коротко улыбнувшись — ослепив — Чанбину, что так и замер у окна, парень срывается с места под смех своего, видимо, друга. Он бежит быстро, будто он и есть сам ветер, ведь скоро его силуэт с гитарным чехлом за спиной скрывается за воротами и Чанбин чувствует, как следом, казалось, убегает и его сердце. Едва не прищемив себе пальцы оконной рамой, он сползает на пол, рассеянно смотря перед собой. Корпус музыкантов находится в двух остановках от художественного.               Когда блондин появляется в кабинете под конец занятия, Чанбин не верит своим глазам. Он явно ищет кого-то среди двадцати студентов их группы и кажется в сердце Со попадает укол ревности, ведь чужие — сияющие как два софита — глаза ищут не его. «Мы ведь даже не знакомы» усмехается от про себя, оттирая салфеткой уголь со своих рук. Преподаватель же, заметив посетителя, прекращает перемещаться между мольбертами студентов и с интересом смотрит на прибывшего. Господина Чхве уважают все, ведь несмотря на всю внешнюю суровость, он все еще остается человеком сопереживающим. Пусть его стремление втолковать студентам про то, что картины должны дышать, вазы не должны быть невкусными, а шар должен быть более выпуклым чем эллипс не всегда достигало цели, но он входил в негласный топ самых лояльных преподавателей. — Здравствуйте, простите, что прерываю. — раздается голос со стороны входа и Чанбин вздрагивает, выныривая из собственных туманных дум о том, что жизнь явно где-то устроена слишком несправедливо. Особенно она несправедлива в том, что цены на художественные материалы неумолимо растут, а его соулмейт будучи буквально в одном с ним помещении все еще остается слишком недосягаемым. — Феликс, здравствуй, я могу тебе чем-то помочь? — неторопливо спрашивает господин Чхве, попутно постукивая ногтем по неправильно построенной тени на одном из мольбертов. Одногруппник Чанбина сразу понимает, что все же ошибся и, кажется, съеживается на своем месте, но пытается ситуацию исправить. — Мне нужны Джисон и Со… Со Чанбин — юноша лезет в карман, вытаскивая из кармана бумажку, видимо, он выписал на нее чужие имена чтобы не перепутать. Чанбин все еще пацан ровный, а потому вида не подает, медленно отводя взгляд от своего мольберта и переводя его на блондина. Он цепляется за мелочи, детали чужого лица, замечая, как в районе глаз немного скаталась тональная основа, вторя лучикам-морщинкам от улыбок и смеха. Чанбин заторможенно думает, зачем же он потребовался парню — Феликсу — и только через несколько мгновений вспоминает про своего хёна с музыкального факультета. — О, — ухнув почти как филин, господин Чхве кивает, — Чан предупреждал, что они ему понадобятся. Через пять минут завершим занятие и отдаю шефство над ними тебе. Только, — мужчина разворачивается на сто восемьдесят градусов, направляясь к своему столу, — занеси пожалуйста эти бумаги на кафедру. Феликс, словно отражая чужие движения, кивает, проходя в кабинет и следуя к преподавательскому столу. Чанбин следит за ним взглядом примерно до середины пути и только потом заставляет себя вернуться к работе. Руки все еще заметно подрагивают, в его душе кажется разрывается на маленькие острые осколки атомная бомба из непонятных ему чувств и Со несколько секунд тупо гипнотизирует свой холст. Он не понимает, почему на лице Феликса не отражается ни единой эмоции от того, что они так близко друг к другу, ведь ощущение связи — Чанбин клянется, это точно его соулмейт, он никогда ничего подобного не испытывал — натягивается почти электрической дугой в двести двадцать вольт и даже сидящий рядом Чонин ёжится от неприятного ощущения. Чанбину становится так страшно, кажется, впервые в жизни, ведь это может значить только одно. Его соулмейт эту связь принимать не хочет. Оставшиеся пять минут проходят в состоянии, какое обычно бывает если слишком долго спать, а затем проснуться ближе к полудню с гудящей головой. Его руки все так же подрагивают, но сейчас парень не уверен, что это из-за выпитого количества кофе, скорее от нервозности, что противным змеиным клубком залегла где-то внизу живота. Требуется время чтобы сфокусироваться на лице Джисона, хмурящего брови. — Шевели сосисками, иначе твой ненаглядный уйдет на нашу кафедру с концами. Сам знаешь, там секретарша кого угодно на тот свет сведет. — конечно, один из немногих друзей Чанбина в курсе того, что случилось, ни много ни мало, полтора месяца назад. И даже в курсе того, что Чанбин не мог найти в себе храбрости разузнать хоть что-то о том «солнечном парне». И даже в курсе того, что Феликс прожужжал все уши его парню о том, что, кажется, видел своего соулмейта. Только предпочитал, уподобившись Минхо, сохранять завесу тайны неоткрытой, вовремя похлопывая по плечу в сочувствующем жесте своего незадачливого низкорослого друга, да ржать над ним вместе с Чаном мол, Гюльчатай, открой личико. — Он не мой ненаглядный, — раздраженно выдал Чанбин, попутно отвешивая легкий подзатыльник перекрасившемуся в синий Джисону. Тот только хмыкает, попутно морщась от удара, но следом отвечает тем же. У них это что-то вроде ритуала и повода Чану называть их безмозглыми придурками. Феликса они находят на кафедре. Он, на удивление, не бледен как смерть, что обычно случается с незадачливыми студентами, которые имели неосторожность попасть по какому-то вопросу к Наён. У Чанбина, кажется, ломается вся выстроенная за четыре года обучения система, потому что Наён — девушка, которая напрягала даже господина Чхве своей педантичностью — смеялась над какой-то историей, что, жестикулируя, рассказывал ей Феликс. И абсолютно точно Чанбин не поклялся себе в этот момент, что Феликса он нарисует смеющимся. Джисон толкнул его локтем в бок, заставляя прийти в себя, отчего Со стало неловко, ведь он чувствовал сейчас себя школьницей, которая встретила айдола из своей любимой группы. Но Джисон сейчас даже не думал над ним стебаться в своей привычной манере, ведь понимал, что Чанбин чувствует. Чувствует за двоих, самоотверженно сражаясь с этой лавиной в одиночку и ему от этого было странно видеть Феликса, абсолютно игнорирующего своего соулмейта в такой непосредственной близости. Феликса, который, кажется, эмоционально ограничен и не был вовсе, наоборот, всегда выдавал энергии как порядочная электростанция. — Лиликс, отцепись от человека, идем. — беззаботно влезает в диалог Джисон, по-хозяйски закидывая руку на чужое плечо. Блондин не сопротивляется, тычет пальцем в чужой бок из-за чего Хан дергается. Наён все еще сверкает смешинками в глазах, хоть и старается вернуть себе привычный угрожающе-серьезный вид. — Пока, нуна, хорошего дня! — легко машет ей ладошкой Феликс и, подхватив отставленный в сторону чехол, поворачивается к выходу. Впервые они с Чанбином смотрят друг другу в глаза напрямую. Что-то в лице Феликса неуловимо меняется, пухлые губы — по форме напоминающие сердечко — приоткрываются словно беззвучно произнося «о». Чанбин замирает также, в его венах кажется вместо крови сейчас закипает чистая энергия, лава томительного ожидания длиной в двадцать один год расплавляет его сердце в обжигающее месиво из мириад мыслей, сомнений, переживаний и всего, что он чувствовал за это время. Феликс снова ему улыбается — ослепляет — до морщинок вокруг сияющих глаз. И проскальзывает мимо, за спину, в университетский коридор. Чанбин заторможено набредает взглядом на нахмурившегося Джисона, кусая губы почти в кровь. Друг подходит, треплет по волосам кратким движением, одними губами произносит «Пошли. Потом разберемся» и выходит следом за Феликсом, оставляя Со наедине с Наён, замершей на своем месте. Обычно, когда соулмейты встречаются этот момент запоминают не только они, но и те, кто находится вокруг, ведь это подобно фейерверку, штормовым волнам моря, ведь красная нить двух судеб наконец переплетается в единое отныне полотно и все эмоции людям открываются в новом свете, как терпкое вино графских запасов. Кажется, весь мир замирает в эти моменты, давая воссоединившимся странникам жизни протянуть друг другу руки, прикоснуться к шрамам и ранам, к самой сути другого человека. Но здесь и сейчас Чанбин только сжимал крепче лямку тубуса, стараясь удержать себя в руках. Кажется его сердце, убежавшее еще полтора месяца назад следом за Феликсом, треснуло от того, что волны шторма оказались слишком разрушительными.               Они пересекаются редко, дай бог раз в неделю и никогда не остаются наедине. Все их сборище выглядит вообще весьма сомнительно — выпускающийся в этом году Чан, стабильно изолирующийся ото всех в ворохе работы; два художника в лице Чанбина и Джисона, который то и дело норовил прогулять очередную пару натюрморта в угоду занятиям с Чаном (и зачем только на свой профиль поступал); Минхо, ехидства которого хватало на всех пятерых с головой и Феликса, который, учась на факультете хореографии как и Минхо, успевал поучаствовать везде и сразу. Гитару, как оказалось, он таскал с собой в дни когда нужно было ехать на выступления или дополнительные занятия. Чанбин усердно отказывался от того, чтобы хотя бы раз посмотреть на своих младших на сцене — знал, что снова до дрожи в руках будет чувствовать слишком много. Чанбин нервно теребит рукава толстовок, рисуя снова и снова на холстах въевшиеся в память черты лица, изгибы тела. Он все еще не из тех, кто страдает по неразделенной любви, он даже понимает, что встреча с соулмейтом не всегда означает именно любовь. Всего лишь две заблудшие души наконец находят друг друга в мирской круговерти, всего лишь погасшие звезды заново начинают сиять на небосклоне — Чанбин до сих пор помнит тот выпуск новостей, что видел в детстве, когда диктор серьезным голосом рассказывал о научных исследованиях, доказывающих связь людей и космических тел. Со не относился к людям суеверным, но против науки не попрешь и он иногда выходил ночью на балкон, вглядываясь в сеульское небо. Звезд там не было видно из-за сильной иллюминации города, но он все равно гадал, где же слабо мерцает его звезда. Где же — когда же — зажжется на небе необыкновенно яркий не ограненный алмаз, который внесут на новую карту звездного неба. Сейчас Чанбин часто думал о том, что его звезда пылью легла на чужие щеки, украшая Феликса россыпью веснушек. И все эти крохотные созвездия он помнил смутно, ведь младший прятал их за слоем тональной основы. Они не так близки. По крайней мере недостаточно, чтобы Феликс не прятал за косметикой те черты, которые Чанбин, пусть увидев на краткие мгновения, начинал любить всей душой. Феликс оставлял после себя ощущение тепла, и оно оседало горькой улыбкой на губах. Будучи соулмейтами, они почему-то не сошлись в краткие дни, как обычно это бывает. Как, например, было у Джисона. Стоило ему встретить Минхо в библиотеке — еще на первом курсе — по чистой случайности, они, казалось, старались восполнить все упущенное время, узнавая друг друга шаг за шагом. Сейчас все общие знакомые шутили что они как пожилая женатая пара, где «муж и муж одна сатана», а там, где был хоть один из них, всегда незримо, но ощущаемо на подкорке сознания, был и второй. Чанбин белой завистью им завидовал, не упуская возможности подкалывать. Джисон с Минхо, хоть и отвечали колкостями в ответ, но кровоточащую рану общего друга — невнятные отношения с младшим — старались не задевать. Каждый из их компании старался не упоминать о том, что Феликс был, пожалуй, одним из самых своеобразных людей, которые они встречали. Его — кошачье, как шутил Минхо — имя говорило само за себя. Все Чанбину старались не сочувствовать — знали что Со такого отношения к себе не потерпит и устроит разборки не тему того, что он не сахарный, не сломается и вообще не волнует его ничего кроме приближающейся сессии. Как-то в их компанию незаметно затесался Чонин, оказавшийся родственной душой Чана. Кристофер в тот день пришел на их место встречи рядом со входом в главный корпус с опозданием на восемь минут, что было ему несвойственно. За руку он держал Яна крепко, тепло улыбаясь своим друзьям. Феликс с Джисоном начали тогда показательно возмущаться что Чан не рассказал им раньше, Минхо ехидно фыркнул, подкатывая по привычке глаза. А Чанбин… — Добро пожаловать в гей-клуб, мелкий, — торжественно произносит Чанбин и поднимает указательный палец к небесам под смех всей компании.               Наверное, Со Чанбин безумец, что у штормового моря ждет погоды. Они с Феликсом спустя полгода от их первой встречи наконец становятся друзьями. Ли улыбается, обнимая хёна на прощание после вылазки с палатками на выходные. Возможно, он немного нетрезв после довольно большого количества выпитого пива с соджу — все в их компании удивленно галдят, когда понимают, что Ли-младший выпил почти больше всех. Тот только басисто смеется, и говорит, что в следующий раз Джисону он не проиграет. Все эти два — показавшихся ничтожно короткими — дня они просто веселятся, рассказывают вечером у костра почти убедительные страшилки, горлопанят все знакомые и не очень песни, отчего кажется глохнет вся местная фауна. В этот момент каждый из них чувствует счастье, по ощущениям похожее на пушистого цыпленка, что с живым интересом начинает исследовать мир. На страницах скетчбука появляются все новые и новые наброски; Чонин рисует ромашки на щеках у Чана гуашью, которую захватил с собой; Джисон орет в дурнину и пытается увернуться от кроссовка Чанбина, которому он нарисовал писюн на половину листа пока тот задумался о вечном. Одним из повода лишний раз выпить становятся новенькие в их компании — Сынмин с Хенджином, которых под страхом смерти (и проигранного когда-то Хенджином танцевального конкурса) тащит с ними Минхо. Хенджин то и дело щелкает своей камерой, хитро улыбаясь всей компании, отчего похож на хорька и уводит Феликса, сказав, что недалеко видел очень красивую поляну. Сынмин тогда уходит вместе с ними, таща с собой блокнот, две кисточки и одолженную у Чонина гуашь. Ян шутит что Феликс будет у них на роли Ларисы Гузеевой — попутно он поясняет за приколы российских телепередач — и судя по смущенным лицам вернувшихся Хвана с Кимом, угадывает. Ли, явно довольный собой, сияет как начищенный медный таз, красочно рассказывая о том, как Сынмин, человек по внешнему виду спокойный и сдержанный, швынул в Хенджина кисточкой, а потом они все втроем искали выпавшую куда-то в траву линзу. Контактную или от фотоаппарата никто так и не понял, но это стало неважной мелочью после того, как Джисон вытащил на свет из багажника бутылки с пивом. Чанбин в тот день благодарен всем богам за то, что согласился на эту поездку. Пусть он все еще с трудом мог принять тот факт, что, кажется, счастливой сказки с ним не произойдет, а осознание жестокой реальности еще не убило его пресловутых бабочек в животе, но находиться с младшим рядом было подобно пытке на электрическом стуле. Видимо, Чанбин в какой-то момент стал мазохистом. Он, едва перешагнув порог своей общажной квартиры, идет к мольберту, который оставил нетронутым из-за резкой смены планов на выходные. Кажется, через его пальцы проходят те самые болезненные электрические разряды, лавовые волны невысказанных чувств, что перемешиваются под движениями мастихина и в тот вечер Чанбин впервые понимает, что имеет ввиду господин Чхве, втолковывая им про жизненаполненность окружающего мира. Перед ним, испачканным в красках, все еще пахнущим лесным холодным воздухом и дымом от самопального мангала, шумит на холсте бескрайнее море, иссиня-черными, махровыми лапами накатывающее на границу с небом.

На небе мерцают звезды мелкими молочными брызгами.

       Когда Чанбин впервые видит, как Феликс курит, прислонившись к стене университетского кампуса, в нем что-то резонирует неприятной дрожью. С одной стороны, ему хочется выбить эту дрянь из чужих ладоней, ведь Феликс кажется человеком слишком светлым и жизнерадостным для того, чтобы иметь вредные привычки. С другой же ему сейчас хочется открыть свой скетчбук и сделать неровный, с дерганными — как и его мироощущение последние шесть с половиной месяцев — линиями. Наверное, в этом своем порыве он будет походить на одержимого, но творческие люди в состоянии крайнего вдохновения и правда порой походили на умалишенных. Некоторые великие творцы даже специально погружали себя в состояние перевозбуждения, граничащего с безумством с единой целью — передать в полной мере тот образ, что маячил перед глазами, не давая покоя днями и ночами. Феликс для Чанбина и являлся таким образом, кажется, уже вытатуированным на обратной стороне век. Джисон, однажды взглянув невзначай в почти заполненный скетчбук друга молча покачал головой, видя оборот, заполненный угольными линиями что складывались в единый портрет. Нет, никто не смел назвать Со безумцем, более того, каждый в их компании понимал всю неоднозначность ситуации. То, что Феликс начинал улыбаться слишком неестественно в моменты, когда заходила тема о соулмейтах, также единогласно все предпочитали не замечать. И в общем-то жизнь шла своим чередом даже при условии того, что гнилостно-черное пятно недосказанности, похожее на кляксу от туши, что однажды пролил Минхо на холст Джисона, оставляло след в душе и сознании каждого из них — хотели они того или нет. Но сейчас они молча смотрят друг на друга, впервые за долгое время оставшись наедине. Чанбин только сейчас замечает, что Феликс выглядит устало, даже за слоем тональника это видно и сердце болезненно сжимается. Ли замирает как школьник, которого мама поймала на месте преступления, его глаза чуть расширяются. Секундой позже, выдохнув горький — ядовитый — дым, он тушит бычок о стоящую тут же урну и натягивает рукава водолазки, выглядывающие из-под пальто, посильнее, до середины ладоней. — Привет, ты рано, — наконец произносит Феликс, снова улыбаясь краями губ. Чанбин чуть хмурится, чешет нос указательным пальцем и смотрит в чужие глаза. Его прошибает очередным разрядом молнии от переизбытка чувств, но Со героически терпит. Честно признаться, он, кажется, начинает ненавидеть в себе этот слепой героизм и святую детскую наивность, однако какое-то шестое чувство, подобное фее-крестной из известной всем сказки, просит не сдаваться, не перерубать тонкую ниточку, ведущую к человеку напротив. — Привет. Нас отпустили пораньше, Джисон за Минхо и кофе пошел, — отвечает старший и отводит взгляд к серому небу, накрытому плотными тучами. Сегодня они собираются в открывшийся в соседнем районе музей, который, по словам уже побывавших там студентов, был не так уж и плох. Не то, чтобы все поголовно фанатеют от творчества художников Ренессанса или публичного чтения корейской поэзии наподобие стихов Ким Су Чжана или Хван Чин И, которые самозабвенно бывало декламировали учителя литературы в школах, но задания сами себя не сделают, а «культурное развитие из воздуха не конденсируется» как сказал однажды господин Чхве. — Хён… — Феликс… Они начинают свои предложения одновременно, нарушая двухминутное повисшее молчание. Со неловко мнется пару секунд, вновь смотря на лицо младшего. Тот лохматит ладонью свои волосы, уже перекрашенные в какой-то невнятный сиренево-баклажановый цвет, и тычется носом в свой шарф. Пусть они и стараются хорошо исполнять свою роль хороших друзей, полностью игнорируя ту звенящую ультразвуком связь между ними. Возможно, Чанбин или слишком много думает, или обладает чересчур живым воображением, но Феликс ему сейчас напоминает потерянного котенка. Этого котенка хочется прижать к себе, согревая теплом и защищая от порывов холодного осеннего ветра. — Хен, давай ты первый, по старшинству, — Феликс засовывает руку в карман своего пальто песочного цвета и вытаскивает из кармана небольшую пластиковую коробочку. Встряхнув ее, младший ловит на свободную ладонь бордовый леденец с ягодным вкусом и, закинув в рот, протягивает упаковку Чанбину. Тот принимает угощение, мгновениями спустя чувствуя кисловатый привкус ежевики во рту. Он отгоняет мысли о том, что теперь почти знает, какие сейчас на вкус губы Ли. — Да я… Хотел спросить, каким образом ты в эту авантюру вписался. Не припомню, чтобы ты обмирал от произведений всемирно известных художников или, хотя бы, корейской поэзии. — он ведь совсем не это хотел спросить, но как-то сбился с мысли, которая легко унеслась прочь вместе с рассеявшимся сизым, сигаретным, дымом. — Решил, что смогу…найти что-то… — Вроде двери, ведущей в Страну Чудес? — осторожно подсказывает Со. — Да, верно, — сбивчиво кивает Феликс. Он откидывает голову назад, прислоняясь макушкой к шершавой стене, минутно смотрит куда-то вверх, видимо на навес, под который едва умещался один человек, стоя вплотную к стене. Возвращая взгляд на своего хёна, он протягивает руку, затягивая его к себе. Чанбин видит, как с серых, тучных и словно забитых крашеной ватой, небес начинают срываться первые капли дождя. Жмется к стене ближе, как будто он может впечататься в нее целиком. — Я выступаю сегодня в «Эдельвейсе», приходи. Ребята уже согласились, — младший вторит Чанбину, наблюдая за тем, как начинается торжество природы над людьми, что так мелочно бояться промокнуть. Он, на деле, часто думает, как странно человеческое сознание устроено, смеется своим страхам в лицо и крепко сжимает каждый раз лямку от гитарного чехла, когда они с хёном-художником пересекаются. Уже привычно становится таскать с собой гитару ежедневно, а вместе с ней нотную тетрадь, исчерканную, словно лезвием ножа изрезанную, нотными грифами страница за страницей, образ за образом. — Ты только в этот раз не отказывайся, приходи. — В честь твоего будущего дня рождения приду, так уж и быть, — хрипло рассыпается смехом Со, поворачивая голову в сторону хубе. Тот замирает на мгновение, ведь их взгляды пересекаются. Феликс, словно рыба, выброшенная на берег и задыхающаяся от переизбытка кислорода, беззвучно шевелит губами, пытается подобрать слова, которые так давно хочет произнести и опускает взгляд вниз. — Прости за то, что я такой, хён. Прости, что не успеваю до тебя, — на грани слышимости все же произносит Феликс. Для Чанбина замирает мир в момент, когда чужие слова долетают до слуха. Он втягивает носом воздух слишком резко, едва не начинает кашлять — в это мгновение, кажется, в его сердце вбивается осколок от зеркала Снежной королевы, что смеется и исчезает в косых линиях ливня. Он не может полноценно описать то, что ощущает сейчас, ведь этот безумный коктейль похож на взрывчатку, вместе с тем в полной мере осознает — эмоции его соулмейта, что стоит так близко и стоит ему руку протянуть как они соприкоснутся — эти эмоции, как неряшливые мазки масляных красок, но настолько тяжелые, словно врезанные в холст его души человеком, трясущимся от несдерживаемой истерики. Чанбин боится дышать, понимая, что Феликс на деле бесконечно хрупкий, он вовсе не яркое солнце, он хрусталь, который старается показать другим прекрасные блики лучей. — Йоу, вы чего тут встряли как будто явление Будды увидели? — вопит издалека Джисон, едва не попадая ладонью в лоб Минхо. Тот, несомненно, своего парня любит, потому ничего не говорит, прикрывая их обоих зонтом от дождя. Феликс, наплевав на дождь, выходит из-под навеса, а Чанбин провожает его взглядом. Он вдруг понимает, что чувствует зияющую пустоту в том месте, где до этого было слишком много для него одного.                 Когда Чанбин видит, как плачет Феликс, его сердце кажется разлетается в осколки хрусталя, ту самую звездную пыль, что украшает чужие щеки. Он все же приходит в тот вечер в клуб, сияющий софитами. Здесь полно народу, многие уже явно не один час проводят здесь время если не в компании друзей или хотя бы знакомых, так в паре с алкоголем. Люди танцуют, смеются, безумной каруселью то тут, то там, мелькают лица, кто-то горлопанит текст песен, играющий в колонках и Со с трудом прорывается через толпу к месту, которое обозначил чуть ранее Хенджин. Их дружная компания в количестве восьми человек после четырехчасовой экскурсии в музее, который действительно обладал интересной коллекцией картин — под, увы, заунывное чтение стихов через динамики громкоговорителя — вывалилась оттуда уставшая, но довольная. Хенджин радостно рассматривал фотографии в пленке, отталкивая локтем Джисона, на что тот пихался в ответ, причитая как сирота казанская. Чан наблюдал за подобными баталиями уже с какой-то меланхоличной улыбкой многодетного отца, изредка делая замечания чтобы они не слишком шумели. И все успешно делали вид, что Чанбин с Феликсом не держат дистанцию не меньше чем в метр. Минхо просто утаскивает своего двоюродного братца чуть ли не за шкирку как провинившегося котенка и ворчит о том, что «кто-то так на разогрев опоздать может, горе луковое». Чанбин просто прощается во всеми коротким взмахом ладони и уходит — позорно сбегает   — в общежитие, якобы поменять натирающие кроссовки. Уже лежа на кровати и рассматривая недавно подкрашенный побелкой потолок своей спальни, Чанбин стискивает в объятиях свою любимую плюшевую игрушку, прокручивая раз за разом чужие — слабые   — слова в памяти. Он признается самому себе, что хочет остаться тут, в своем маленьком безопасном месте, где пахнет растворителем, красками и еще чем-то непонятным, что Джисон окрестил как «запах художественной аптеки, где кто-то подпалил благовония». Что это значило знал, видимо, только Хан, но никто ни объяснений не спрашивал, ни протестов не выказывал. Спустя полчаса раздумий, самокопания и борьбы с желанием остаться дома, Со все же встает с кровати, подходя к зеркалу. Его волосы растрепались, походя на гнездо, брошенное птицами, на щеке отпечатался уголок подушки, а плюшевый Гю, все еще зажатый в кольце рук своего хозяина, кажется, смотрит осуждающе, явно не одобряя желание человека избегать проблем. Вернее проблемы, обладающей именем и фамилией, ростом в сто семьдесят с лишним сантиметров и басом, пробирающим до глубины души. Спустя еще полчаса, ушедшие на сборы, Чанбин запирал дверь своей квартиры, мысленно матеря свою принципиальность. Он, в целом, все еще считал себя пацанчиком ровным, только чем дальше шло время, тем больше он чувствовал, как меняется. Неизвестно, в лучшую или худшую сторону, но с появлением Феликса в его жизни явно какая-то заржавевшая шестеренка в механизме, натужно щелкнув, начала движение. Самое отвратительное было то, что свою чувствительность он никуда деть не мог, она просто накатывала на него ежедневно, напоминая о существовании родственной души. То, что эта родственная душа была какой-то странной, Чанбин думал пока за ним закрывалась тяжелая входная дверь подъезда. На деле он думал о младшем кажется чаще, чем звонил матери, живущей в другом городе — и которая знала, что сын встретил соулмейта, но подробностей не получала, а потому звала их приехать как-нибудь на выходные вдвоем, познакомиться с семейством. Сейчас же местом для самокопания стала та странная опустошенность, накатившая после слов Феликса. Не имея вредных привычек и не имея обыкновения страдать от неразделенных чувств, в прямом и переносном смысле этого слова, Чанбин понял, что, если бы ему сейчас предложили закурить, он, вероятнее всего, уцепился за это предложение как за спасательный круг. И дело вовсе не в том, что хотелось заглушить эту невнятную тревогу грязно-желтого цвета, а в том, что он чувствовал только — свою   — половину эмоций. Это было странно, мозг не мог адекватно воспринимать происходящее и поэтому весь мир вокруг казался ненастоящим. По ощущениям было похоже на то, что, привыкнув пить чай с сахаром, он просто забыл добавить приторную сладость, а сейчас не мог понять, что же в этом уравнении неправильно. Неправильно было то, что Чанбин не обладал здравым инстинктом самосохранения. Поэтому он сейчас стоял почти вплотную к сцене посреди мельтешащей толпы, где смешались запахи алкоголя, пота и духов на любой вкус и запах. Он, в общем-то, хотел бы тоже сейчас накидаться соджу так, чтобы все тревоги стали незначительно мелочными, но почему-то стоял и смотрел, как кролик, зачарованный удавом на то, как Феликс — чуть не споткнувшись о хитросплетение проводов на сцене — подходит к микрофонной стойке, регулируя высоту. Где-то сзади, около усилителя, маячит Джисон, пытаясь правильно подключить всю систему к электропитанию, но в неверном свете разноцветных прожекторов ему это дается с некоторым трудом. — Народ, народ, кто-то трезвый еще имеется? — вдруг раздается голос Хана из динамиков. Он откуда-то стащил микрофон, перекрывая орущую клубную музыку. Толпа отзывается хохотом, кто-то даже свистит в знак одобрения. — Тогда сейчас вы услышите то, что запомнится надолго, а пока разбирайтесь по парам и готовьтесь играть в средневековый бал! Лиликс, не ссы, они тебя не сожрут, только покусают, — уже тише, но все еще слышно, произносит Джисон. Феликс оборачивается к нему, кажется показывая средний палец, на что неугомонный Джисон ржет, показывая в ответ младшему язык с недавно сделанным пирсингом — и как он только умудряется все так же активно болтать. Чанбин удивляется что замечает все эти мелочи, особенно учитывая всполохи освещения, толкающихся людей и в целом общий ажиотаж. Он обычно старался держаться от подобных пьяных сборищ подальше, по крайней мере пока сам не доходил до состояния радостного алкоголизма, при котором, кажется, можно и билеты куда-нибудь на Камчатку в два часа ночи купить, и татуху набить и еще пару литров алкоголя в себя влить. Его утягивает какой-то парень из толпы, перенимая все внимание на себя, фривольно позволяя прижиматься слишком близко. Чанбину хочется от такого обращения с собой оставить на чужом — вполне симпатичном, вроде — лице если не фингал, так крепкую такую пощечину, что он и собирается сделать, но в секунду, когда Со уже начинает заносить руку для удара, раздается знакомый голос. Бархатный, он уводит все существо Чанбина, саму душу, за собой, в ту самую дверь от Страны Чудес. За этим голосом художник пойдет даже ослепнув, даже будучи где-то на дне океана — он клянется в тот момент, что, если в следующей жизни он нечаянно окажется пиратом, а Феликс сиреной, он прыгнет сразу в море и будь что будет. Потому что море сейчас разливалось за края его души, резонируя со словами песни, со звучащим изо всех колонок пением — с самим сердцем Феликса. — And the tears come streaming down your face When you lose something you can't replace When you love someone but it goes to waste Could it be worse?  — вместо знакомого баритона Криса Мартина, бас Феликса менял звучание знакомых наизусть слов, добавлял в них те самые махровые, гипнотизирующие оттенки кобальтовых нот, неаккуратные взмахи — вздохи пауз — ложились копиями звезд с картины Чанбина. Толпа ревела, вторя тексту, кто-то слишком явно фальшивил, но от этой почти концертной объединенности в особый созвучный «голос людей» с редкими всполохами фонариков где-то ближе в рядах и группках около стен, раскачивающихся из стороны в сторону, вызывал то трепетное чувство, когда ты понимаешь свою уникальность в хоре таких же людей вокруг. Когда на глаза от этого странного ощущения вот-вот навернутся слезы и в носу неприятно щиплет, но все же ты стоишь — один в поле все же воин — и вместе со всеми вторишь, слепо, не попадая, но искреннее.  — Lights will guide you home And ignite your bones And I will try to fix you.  — Чанбин шепчет уже совсем хрипло последние строчки и украдкой, быстрым движением трет глаза, отводя взгляд от сцены едва ли на минуту. Феликса там уже нет, Джисон пытается угомонить толпу, а Чанбин старается пробраться через эти живые джунгли. Он сейчас слепо идет — бежит — за своим сердцем, которое унес весенний ветер вот уже как семь месяцев назад.        Младшего он находит у запасного выхода, в уже знакомой позе — тот опирается спиной о холодную стену. Вечером уже прохладно, после душного помещения мороз касается кожи, заставляя поежиться и Со в мыслях удивляется как Феликс даже не дрожит, находясь в такую погоду снаружи в одной футболке. Меж чужих пальцев зажата тлеющая сигарета и карие глаза, сегодня подкрашенные ярче обычных пастельных оттенков — примерно на один инфаркт несчастного чанбинова сердца — смотрят куда-то перед собой. Феликсу жарко от того ажиотажа, который обычно чувствуется после выступления перед толпой восторженного народа, он любит это чувство, полностью исчезая в нем каждый раз, с головой ныряя в эту мельтешащую, бестолковую атмосферу. Феликсу тяжело дышать от того, что он каждый раз все сильнее тонет и свет перед глазами меркнет, а он, как белка в колесе, бежит вперед, не видя конца, также бестолково, как и пьяная толпа, мельтеша своими улыбками-смехом. Феликс знает как виноват перед своей родственной душой и потому все чаще предпочитает тушить окурки прямо о свои руки, оставляя ожоги, следы, царапины, словно пытается болью отплатить за то, что творит. Он на деле переживает больше Чанбина, но упорно держит дистанцию. Он знает, что дефектный, а хен заслуживает лучшего. Хен человек абсолютно замечательный, теплый — тот самый «yellow person»из песни Coldplay, за которым Феликс бы и в огонь, и в воду, не раздумывая. В чужие объятия хочется кутаться как в любимый плед, чувствуя себя под надежной защитой, но у Феликса душа такая, что там все от напряжения перемыкает, сверкает искрами, Феликса много — слишком  — много до того, что он скрывается в крики на своего врача. И, зная, что Чанбин чувствует за двоих, он боится все сильнее с каждым днем, стирая на репетициях подушечки пальцев до мозолей и крови, перечеркивает нотный стан раз за разом, листает бездумно фотографии в галерее. Замирает, видя картину моря и звездного неба — он внутри содрогается, от того, как чувствует всю палитру чувств, вложенные в эти мазки, в аляповатые морские гребни, в сияние живых звезд на ежевично-синем небе. В нем рвется на обрывки гранит всех барьеров, всех условий, всей ненависти к своей гиперэмоциональности и все эти обрывки-клочки становятся словами, сказанными в дождливый день. И ведь Феликс снова ведет себя как трус, избегая взгляда Чанбин-хёна. Минхо только хмурится, ругается показательно на брата, но переживает, стискивая в объятьях посреди коридора в их квартире и просит «быть в порядке» Феликс ни черта не в порядке. Сейчас он фокусируется на Чанбине. Улыбка, призрачный огонек на лице, выгибает уголки губ вверх. С уголков глаз теплыми дорожками скатываются слезы, становясь мутными и срываясь вниз, в землю, холодный асфальт. Выдыхает дым, снова затягивается и молчит, играя в садиста — хотя это больше сродни обоюдному садомазо. — Глупый, — выдыхает единственное слово Чанбин. Он знает, что ни на что своего соулмейта не променяет. Не порвет эту тонкую нить, наоборот, притянет за нее к себе, опутает сердце, свяжет вместе. Он знает, что Феликса исправлять не надо, что он вовсе не дефектный. В глазах обоих понятная только им усталость от жизни, Чанбин смехом младшего задыхается. Феликс, кажется, гаснет прямо в его объятиях, прекращая быть звездной пылью и становясь просто его младшим. Над их головами зажигаются квазары.       

Look at the stars Look how they shine for you And all the things that you do