И пора бы прощаться,
Но я умоляю верни мне еще на мгновение вечно 17.
— Подъём! — слышится за дверью в комнату, громкие шаги, стук.
За окном всё ещё темно, оттуда светит противный жёлтый фонарь, глаза еле разлепляются, но сегодня, судя по голосу, дежурит Намджун, а значит лучше встать по-быстрее. Не то чтобы он хоть раз делал им что-то плохое физически, но давить морально он умел. Джисон считает его одним из тех людей, которые каким-то образом могут обгадить тебя словесно и даже не заметить этого. Намджун тот ещё "тип".
В их комнате, двадцать девятой, живёт четыре человека. Стандартно. Из мебели две двухъярусные кровати, два стола, четыре стула, шкаф. Как и в других комнатах.
Первым пробует встать Хёнджин, но почти сразу же садится обратно, начиная тереть глаза. Видимо, надеется, что так сразу же проснётся. Отчего-то это не срабатывает. Джисон, как опытный, свешивается со второго яруса головой вниз. На второй кровати дела обстоят не лучше: Бомгю на первом ярусе только посильнее заворачивается в свои одеяла и что-то злобно бормочет, на втором ярусе Чанбин потирает голову, потому что до этого вскочил, испугавшись намджунового крика, и ударился головой о потолок.
В адекватное состояние они все приходят уже когда добрираются до ванной.Обшарпанная плитка никак не помогает поднятию боевого духа, зато там уже «сидят» ребята из соседних комнат и активно умываются, разбрызгав всё за пределы раковины на пол. Джисон плескает себе в лицо холодной воды, взъерошивает волосы и смотрит на себя в зеркало: «Да уж, ну и видок».
— Надеюсь, сегодня в Гадюшнике будет что обсудить, — слышится из угла голос Феликса, низкого мальчика из комнаты напротив.
— Главное чтобы там было, что поесть, а не как вчера, — отвечает уже более менее живой Чанбин.
Феликс говорит: «невозможно не согласиться», и продолжает сонно бубнеть что-то под нос. К Джисону после умывания озарение так и не приходит, поэтому он садится рядом с ним, и пытается закутаться в своё уже мокрое полотенце, дабы унять утреннюю дрожь. Из женского туалета, находящегося напротив, доносятся едва ли более радостные и бодрые разговоры.
Да, в Гадюшнике действительно есть что обсудить, например омерзительную кашу, склеившуюся в серый комок, и прилипшую к стенкам тарелки, покрытой паутиной трещинок. И Джисон просто молча пялится на неё, с отчаянием понимая, что день сегодня будет такой себе. Просто у Джисона есть своеобразная примета: какой завтрак — такой и день. Разве что, иногда эту примету разбавляет выцвевшая каштановая макушка, периодически мелькающая в Гадюшнике. Сегодня её опять не видно.
Гадюшник никогда на отличался какой-то нежностью и состраданием: тут собираются все. Абсолютно все. Весь Овраг. А это чертовски плохо, учитывая количество различных группок, дружеский и вражеских компаний и объединений. Подавляющее большинство потасовок происходили здесь, оставшаяся от полного количества часть тут начинались. Последняя, на памяти Джисона, была вчера за ужином, предпоследняя тоже вчера, только на обеде. Днём сцепились девочки из младших, Жизель и Рюджин, вечером парни из комнаты слева от Теплицы, Ёнджун и Кай. «Срачи» почти всегда разнимала администрация, устраивал ещё больший крик. Но нужно быть честным — нередко Гадюшник сплочал людей, пару раз даже были забастовки. По поводу еды. Потому что складывается впечатление, что с каждым разом она становится лишь омерзительнее.
— Джисон! Яблочный компот! — вскрикивает Бомгю, и вновь припадает к кружке губами.
Ну вот, завтрак не такой уж и плохой. Через несколько минут, когда стол, с которого забирают пустые тарелки, начинает пополняться посудой всё быстрее, заговорил Намджун:
— Скоро зима. А что это значит? Верно, пора утеплять окна. Плюс, это вторая неделя месяца, то есть мы меняем постель, надеюсь все помнят как это делать, я объяснять не буду, новеньким пускай подскажут старенькие, в этом нет проблемы. После уроков подойдёте ко мне — я раздам вам задачи. Всем понятно?
По Гадюшнику раздаётся громкое «Да!», а потом проносится волна шёпота. Хёнджин спрашивает, помнит ли кто-либо, куда они дели поролон и клей, Чанбин сразу же говорит, что в прошлом году их снимал Хёнджин, значит это он их куда-то засунул, и между ними начинается словесная перепалка, которую Джисон пытается как-то остановить, но в итоге попадает «под раздачу». В коридоре спор утихает, так как потоком из людей Хвана прибивает к другой стороне коридора, но как только они добираются до Теплицы всё возобновляется в усиленных масштабах.
—…ты что?! То есть это я вечно засовываю всё куда не надо?
— Да, ты! Поэтому ты и ищи!
— Замолчите вы уже! — не выдерживает Бомгю, — Сейчас я и Джисон пойдём за постелью, и чтоб когда мы вернёмся, вы уже помирились.
Гадюшник представляет из себя столовую с стенами выкрашенными в противный зелёный цвет, который успел облупиться, и обнажить прошлый цвет стен — настолько же противный голубой. Когда-то белый кафель весь заляпан краской с развода и пыли. Из мебели: скамейки со столами.
Услышав своё имя, Джисон давится воздухом, закашливается и смотрит на Бомгю. Тот шикает и, указав головой на дверь, выходит.
Очередь за постелью уже успевает растянуться по коридору, и даже немного залезть на лестницу. Перед Джисоном стоит Чонин, тихий мальчик, живущий этажом ниже. Хан успевает зазеваться, и немного опереться на стоящего позади Гю, тоже находящегося в полусонном размазанном состоянии, как ему в карман засовывают что-то. Парень сразу же распахивает глаза и лезет туда. Достав и развернув, он видит, что там записка, а на ней аккуратным, и красивым, знакомым почерком написано:
«Сегодня после отбоя на нашем месте. Не забуПлед!».
Джисон мгновенно панически оглядывает коридор, в надежде увидеть цепкие глаза, цвета горького кофе и волосы, отчего-то вечно пахнущие яблоками, несмотря на шампунь, который должен пахнуть лилиями. И, конечно, с момента передачи записки ведь прошло меньше минуты, поэтому парень замечает эту макушку, и глаза, выражающие неясный намёк.
Хан никогда особо не умел читать какие-то мысли и намёки посланные взглядом.
Особенно
от Минхо.
Потому что
с Минхо не хочется задумываться и разгадывать. С ним хочется встречаться после отбоя на «их месте» и делать то, отчего что-то горячее и приторное разбрызгивается по органам и животу, обдавая лёгкой горечью.
И сейчас он вновь видит его, и от этого уже пытается унять трясущиеся влажные руки, сердце бьётся о рёбра и рядом находящиеся органы, кишечник завязывается в тысячи узлов.
— Чё это? — Бомгю пытается через плечо заглянуть в бумажку, за что получает неуклюжий щелбан от Джисона.
— Не твоё дело.
От постели пахнет стиральным порошком и чем-то противным, с привкусом апатии. Честно говоря, как и от всего в Овраге, поэтому даже привычно.
Когда парни идут обратно в комнату, уже получив постельное бельё, в коридоре и на этажах оказывается неожиданно тихо. Обычно здесь носятся те, кто младше, старшие ссорятся или громко смеются, кто-то кричит что-то прямо в соседнюю комнату. Сейчас — один из редких моментов спокойствия, которые случаются лишь во вторую неделю месяца, и то, в любой другой месяц не так тихо, как сегодня. Даже Бомгю сейчас молчит, освобождая мысли от тяжести, грызущих мозг мыслей-собак. Видимо, на руку сыграла отвратная погода. На руку потому что Джисон включает «режим ожидания», останавливая эмоции.
В Теплице уже действительно оказывается намного спокойнее и тише: Чанбин помогает Хёнджину заклеивать окна, они тихо переговариваются о чём-то, судя по слышимым отрывкам — о вишнёвых пирогах, каркаде и еловых шишках.
— И где вы в итоге нашли поролон? — спрашивает Бомгю, вздыхая.
— В шкафу на верхней полке, под твоей сумкой и моей шляпой, — весело отвечает Чанбин, — Оказывается, его даже было видно, представляешь?
— Не может быть… — безэмоционально тянет Джисон.
Так происходит буквально каждый раз, и очень часто для решения этой проблемы «мирового масштаба» к ним приходит Феликс или Сынмин. В этот раз, судя по сладкому запаху и витающей в воздухе атмосфере уюта и нежности, это был Феликс, потому что после помощи Сынмина они молча сидят по углам до того момента, пока сами не решат помириться. Ну, то есть, до прихода Феликса.
Бомгю опять ворчит, из-за того, что ему досталась постель с каким-то пятном. Джисон молча расстилает свой комплект, не обращая внимания на разговоры вокруг, пока Хёнджин вдруг не начинает орать: «Чёрт! Выходить через 10 минут!». Тут-то и начинается: все суматошно надевают форму, закидывают учебники по сумкам и кое-как приводят себя в порядок. Из разных углов слышатся очередные возмущения Бомгю, которые, по мнению Джисона, никогда не заканчивались, Чанбин вываливает половину вещей из шкафа (своих или чужих?). В коридоре наконец слышно жизнь: кто-то носится, истерично просит утюг, глухой стук падения, пятый голос кричит об утюге, соседи зачем-то скребут стену.
На улице мерзко и мокро.
А вот в автобусе почему-то невыносимо душно, и Хёнджин на соседнем сидении упорно ноет о том, что от него воняет, и Феликс с Чаном убегут, как только он приблизится к ним больше, чем на два метра. Джисон слушает всё это в пол-уха, больше размышляя о будущей ночи. Мысли текут, дёргаются от панического предвкушения и ежеминутно прерываются другом, который то и дело спрашивает его о чём-либо, начиная с домашнего задания по биологии и заканчивая «какими были бы тренировки космонавтов, если бы они летали на Венеру». На последнее Джисон удосуживается ответить не односложно, но только для того, чтобы сказать, что Хван «всё ещё туповат», потому что на Венере высокая температура, но тот на этот ответ реагирует неоднозначно: странно сморщивается на секунду, а потом продолжает свою неподдающуюся ничему логическую цепочку.
В школе не происходило ничего интересного, если не считать поедание супа в столовой на скорость, ссору с одноклассниками, которые пытались сбежать курить без них и контрольную по физике, к которой был готов только Феликс.
Ну ещё за интересное можно считать как в автобусе, на пути обратно в Овраг, Джисон объединился с Хёнджином в союз юмористов и начал «травить» странные и несмешные анекдоты, с которых, тем не менее, смеялась половина автобуса. Вторая просто не слушала или не слышала.
— Почему за стенами Оврага ты всегда такой активный, а внутри — кучка лени и грусти? — как бы между делом спросил Ликс, когда они уже шли по коридору.
— Наверное, здесь какая-то нагнетающая атмосфера. Ну и знаешь, тут как-то грустно из-з–…
— Чёрт бы тебя побрал, Бомгю! — слышно крик Хёнджина из-за двери.
— Кажется мне пора, — Джисон неловко ускоряется.
Да уж, в их комнате проблемы придумывают на «раз-два»: Бомгю уронил рюкзак Чанбина со стула.
После ужина голову Хана занимали только три вещи — ожидание встречи, Минхо и ожидание встречи с Минхо. Он начал думать об этом ещё с момента получения записки, но тогда вечер был не так близко. Сейчас подросток находится в режиме полной концентрации на этих мыслях.
И пока он делал вид, что просто спокоен, может только слегка устал. Выполнял все действия «на автомате»: ел, ходил по змеям-коридорам, делал вид что читает учебник по праву, убирался, мылся, но на деле же думал только о Минхо, а потом… Чёрт, взорвался.
Уже вечером, когда в коридорах и комнатах горит слабый жёлтый свет, кровати расстелены, но до отбоя есть немного времени, все в пижамах, с влажными после душа волосами, всё происходит из-за очередной лёгкой перепалки в Теплице: Бомгю сказал что-то про Феликса, и это, «почему-то», очень не понравилось Хёнджину.
Если быть честными, то все знали, что произойдёт. Все знали, как Хван реагирует на любые, хоть каплю нелестные высказывания о Ликсе. Все знали, что Бомгю это делает когда ему просто скучно, и он не может придумать занятие лучше. Только вот никто не знал, что на это отреагирует Джисон:
— Вы можете хоть на один вечер заткнуться?! Не ссориться, не обсирать друг друга. Настолько трудно для вас? — почти кричит, спрыгивает с кровати.
— Чё ты такой злой? Днём вроде всё норм было, — Чхве, вальяжно развалившись на стульях, даже не открывает глаза.
— Серьёзно?
Он чуть ли не бежит к двери из
второго лучшего места в Овраге, не обращая внимания на говорящего что-то Бомгю и Чанбина, который вообще ни при чём, но почему-то извиняется. Хан доходит до туалета и запирается там в кабинке, чтобы просидеть в ней бессмысленные десять минут. Он мог бы обдумать многое, но это был тот самый момент, когда мысли будто что-то выталкивает из головы, и они падают на кафель, рассыпаясь со звоном. А главная беда в том, что, собирая их, они только больше крошатся, рассеиваясь в порошок.
Из-за этого он и просидел в штанах на закрытом унитазе, бесцельно пялясь в пол целую вечность. В голове — перекати поле.
И непонятно: почему он разозлился, хотя его даже никто не трогал, почему выскочил из комнаты. Он сам не может ответить на эти вопросы. Честно говоря, не сильно хочется узнавать на них ответ. Потому что, вероятно, это окажется чем-то не очень здоровым.
Но сейчас он умывается, смывает агрессию в слив раковины и выходит, направляясь обратно в Теплицу. В коридоре-удаве Джисон встретил Рюджин, тоже вышедшую из туалета, только женского, с которой он, дабы отвлечься, обсудил следующую контрольную по химии.
Рюджин была из тех людей, с кем можно «ненапряжно» поговорить о чём угодно хоть две минуты, хоть два часа, а потом не общаться ещё месяц. Так их общение, на самом деле, и складывалось. В этом были свои плюсы.
В Теплице, к тому времени, уже всё успокаивается. Все лежат по своим кроватям, негромко переговариваясь, оставив из света только ночник Чанбина. Бомгю, между делом, неловко пытается извиниться перед Джисоном, но его прерывает крик "Отбой!" из коридора, от которого парни только сильнее вжимаются в кровать, дабы не издавать лишних звуков. В том числе дыхания.
Прошло около часа после официального объявления отбоя. Хан крадётся во внутренностях кобры, прижав плед к животу. Если он встретит кого-то из дежурных — будет катастрофа джисоновского масштаба. И дело не в том, что его наругают, а в том, что он не попадёт
самое лучшее место Оврага, к самому лучшему человеку этого и всех остальных миров.
Тем не менее, несмотря на страшные мысли, до верхнего этажа добирается спокойно. Основное позади, осталось только залезть в чердачный люк.
От предвкушения руки и ноги трясутся. Вот сейчас. Сейчас! Он увидит Минхо. До этого не было их встреч месяц. Ужасный, мучительный и мерзкий месяц, которые превращался в тянучую чёрную слизь. Сначала Хо уехал на соревнования по танцам, а потом заболел и лежал в изоляторе.
Крышка люка поднимается, впуская в ноздри Джисона запах ночного прохладного воздуха и сырости. Уже отсюда чувствуется, что на чердаке сегодня прохладно. Подросток сильнее прижимает плед к животу и забирается внутрь, в помещение. В, пожалуй, единственное место, в котором он чувствует себя комфортно. В котором есть тепло, нежность, забота и…
Его первая любовь.
И, надеется, последняя. Потому что, если он не будет с Ли до конца своих дней, зачем вообще тогда всё остальное. Потому что уже сейчас на нём цепкий взгляд Хо. Потому что под этим взглядом он понимает, что такое
дом.
Младший резво поднимается на ноги и почти что подбегает к Минхо. Он обвивает его руками, утыкается лицом ему в шею и, чувствуя так же обнимающие его руки, даёт океану извергнуться из его глаз, пропитать влажной солью
чужую родную футболку.
— Хэй, Хан-и, ну ты чего? — прижимается щекой к его макушке, гладит спину руками.
— Я просто… так хотел обнять тебя, — прерывается всхлипами, отчего звучит ещё искреннее, хотя казалось бы, куда больше, — Как твоё здоровье? Ты в порядке?
— Да. Я ждал, пока выздоровею, чтобы не заразить тебя, — Хо чмокает младшего в макушку, нежно гладит его спину, — Пойдём ляжем? Я уже всё расстелил, осталось укрыться твоим пледом, — Джисон кивает ему в шею, стоит так ещё какое-то время, и только потом отходит и отдаёт плед.
На полу расстелены несколько пледов, которые были на чердаке, плед Минхо наверху и подушка, состоящая из украденной наволочки и засунутых внутрь свитеров.
Джисон максимально прижимается к Минхо, когда они ложатся, и чувствует как внутри у него взрывается салют, прорывается через живот и окрашивает цветными искрами комнату. В горле встаёт ком, улыбка сама собой лезет на лицо. Старший окольцовывает его руками, целует в лоб, оставляя там ощущение нежных губ.
Вместе — они коснутся солнца. Обожгут щеки и руки, опалят чёлку и брови, но переживут это.
Веник ломается только по одной соломинке, и они, конечно, не веник, и по отдельности не соломинки. Они по отдельности: удивительные личности, со своими чудесами. Они вместе: механизм, помогающий друг другу функционировать.
— Хан-и.
— Да?
— Как ты думаешь… Существуют параллельные вселенные?
— Хоккинг предпологал, а я не вижу причин ему не верить.
— Будто ты их искал, — Ли усмехается, прижимаясь щекой к волосам мальчика.
Джисон в ответ на это что-то пробурчал и сильнее прижался к старшему, чувствуя как тот засовывает ему в карман конфету.
— Где ты их постоянно берёшь?
— Знаешь, ведь если параллельные вселенные есть, значит их много, — они переплетают ноги под пледом, — И я надеюсь, что в каждой из них мы вместе. С родителями или без, глупые или умные, здоровые или инвалиды – не важно. Так?
— Я думаю, что вместе мы можем преодолеть многое. В том числе и вселенные. Они – фигня.
Если ты будешь рядом.
Потому что вместе.
Потому что Джисон любит Минхо до дрожи, до боли в рёбрах, до звёзд в дыхательных путях.
Потому что Минхо любит Джисона не меньше. До мурашек по телу, до цунами в животе, до кома в горле.
Потому что они такие, какие есть. Им по семнадцать, они не то чтобы свободны, но однозначно молоды.
Потому что они есть друг у друга.
Наши мысли, как дети, чистые,
И молчалива любовь.
