Your last Sunday

      Прошло три дня. Все это время Вайолет Певерелл провела в постели — сказалась череда нервных потрясений — и Беллатриса, не желая навлекать на себя гнев Темного Лорда, оставила женщину в покое.       Несчастная сидела в своей комнате, не выходя даже в столовую, коротая время за книгами и изредка беседуя с Долоховым. Последний, как оказалось, имел здесь свой интерес. Он украдкой наблюдал за состоянием узницы, время от времени сверяясь со спрятанными книгами.       «Да, дело дрянь!» — считал мужчина. И чем больше Антонин изучал историю этого непонятного заболевания, тем больше понимал: решение Вайолет оставить мир магии было не пустой блажью. А череда неприятностей больно ударила по и без того хрупкому здоровью. Заклятие Круциатус, долгое и тяжелое лечение, преследование, похищение — теперь она лежит в своей комнате и три раза в день пьет целые пригоршни таблеток. Определенно, новый питомец Темного Лорда будет жить не слишком долго. Если, конечно, маг сам не увидит ужасное состояние своей игрушки и вовремя не примет необходимые меры. Само собой, под мерами следует подразумевать тот ритуал из книги.       Разговор с Горбином не принес ожидаемых результатов. В тот вечер Долохов закрылся в своей комнате, продолжая изучать купленные справочники. Вскоре к ним прибавились новые, но уже на польском языке. Лорд Волан-де-Морт отбыл из поместья, оставив Вайолет на попечение своих слуг. После того разговора в оранжерее маг решил ненадолго «отпустить» свою добычу, дав ей время привыкнуть и принять новое настоящее. Тем более, что у него были дела куда более существенные, чем какая-то неразумная девчонка.       В эту ночь Беллатриса Лестрейндж, как обычно, не спала. Пожирательница смерти сидела возле натопленного камина, за вернувшись в халат на голое тело, задумчиво вертела в руках бокал с багровым вином из запасов покойного Лестрейнджа-старшего, и то и дело бросала взгляд на настенные часы. «Полчаса…» Да, всего лишь полчаса прошло. А теперь — снова бессонная ночь в огромной постели хозяйки замка. В гордом одиночестве, ведь Родольфус уже много лет коротает ночи в другой спальне в компании огневиски или где-то вне замка, в обществе очередной шлюхи из ближайшего маггловского борделя. По крайней мере, этим потаскухам не надо подчищать память, они все равно не запоминают лица тех, кто имеет их тела за соответствующую плату. Как Родольфус не спился после освобождения — кто знает.       Мадам Лестрейндж сделала очередной глоток. Вино дает хоть какое-то забвение после ночи с Темным Лордом. И позволяет не ощущать себя одной из тех, к кому ходит ее муженек.       За столько лет Беллатриса успела усвоить: все ее ночи с повелителем — банальная, но необходимая физиологическая потребность человеческой оболочки. Она насущна почти так же, как дыхание или сердцебиение. Не более того. После каждого такого акта — Беллатриса даже разучилась называть секс своим именем — он неизменно вежливо и холодно говорил ей: «Ты можешь идти, Белла». Все, что она ощущала после, когда эйфория растворялась — лишь точно такая же, как в душе её хозяина, пустота. Непроглядная тьма рождалась у неё в сердце. Тенью самой себя — вот кем она стала вместо красивой, бархатной и статной леди из Блэк-мэнора. А кроме того, годы, проведенные в Азкабане, начисто лишили ее даже надежды на позднее материнство.       В эту ночь, как и в предыдущие, в хозяине что-то изменилось. Теперь он почему-то не смотрел на ее изувеченное, постаревшее тело. Хоть и принимал ее восторженный взгляд и ласки. Правда… недолго. Беллатриса вспомнила, как он поспешно толкнул ее на постель, лицом вниз, как торопился, задирая подол черной юбки, чтобы как можно скорее реализовать эту потребность. Что-то изменилось в повелителе. И уж не бедняжка ли Ленора тому виной?.. В глубине души Белла уже знала ответ на этот вопрос. Но не чувствовала абсолютно. Ни первый и ни последний раз кто-то становится у нее на пути. Конечно, это было до того, как повелитель вернулся. Вокруг него всегда было много желающих женщин. Власть привлекала их, как мотыльков волшебный огонь, и только она, Беллатриса, осталась рядом. Осталась верной. Но по какой-то причине, которую леди Лестрейндж не пока не понимала, Ленора не казалась ей проблемой.       Долохов, как и всегда, всех выручил. Он каким-то чудом сумел подобрать ключик к доверию их гостьи и даже внушить ей, что она в полной безопасности, если только не будет вести себя столь неосмотрительно. Чертов поляк. В очередной раз он — верный друг, а остальные — так, запасные варианты. Но в этот раз его помощь оказалась весьма и весьма кстати. Беллатриса улыбнулась.       Вайолет далеко не глупа. Она не станет совершать глупости. Да и, что ни говори, она — не враг, а долгожданная гостья. Так почему бы не дать ей хоть каплю радости в этом ужасном мире?       Беллатриса залпом допила вино, оделась и вышла из спальни. Кажется, братец мужа еще не спит.       Тем временем, Рабастан Лестрейндж действительно не спал: он сидел в своей комнате и мрачно смотрел, как барабанят по оконному стеклу капли дождя. Мужчина вспоминал свой последний разговор с Темным Лордом, касающийся предстоящей вылазки, и слова мага о том, что участие его, Рабастана, в крайне важном деле «бессмысленно и нецелесообразно», и что вместо этого он должен оставаться в поместье в обществе червяка Петтигрю и охранять новую игрушку повелителя, как сторожевой пес. Это раздражало.       Мужчина скривился, ощутив, как у него снова начинается приступ кашля. Он привычно поднес ко рту платок, сплевывая кровавую слюну в белую ткань. Глупо отрицать очевидное: он свое отвоевал. На нем, как и на всех остальных, отразились последствия Азкабана, и даже больше, чем можно было ожидать. Рабастан услышал шаги в коридоре и стук в дверь. Это помогло ему отвлечься от печальных воспоминаний. — Кто? — хрипло позвал пожиратель, снова сделав глоток огневиски. На пороге стояла его невестка собственной блэковской персоной. — Ждешь? — едко спросила Беллатриса, без приглашения сразу проходя в комнату, отмечая три бутылки с огневиски на столике около камина. А еще от нее не укрылось подавленное настроение хозяина поместья Лестрейндж. — И чего надулся, как мышь на крупу? — продолжила женщина, нагло усаживаясь в соседнее кресло и беря в руки одну из бутылок. — Пришла поиздеваться? — хмыкнул Рабастан, в этот вечер явно не нуждающийся в обществе. — Зачем? — отбрила Беллатриса, — Я пришла выпить. Это как раз по твоей части, разве нет? — женщина сделала глоток огневиски, поморщившись от горечи. Вот теперь почему-то стало легче. — Итак, — произнёс Рабастан, подождав, пока невестка снова выпьет. — Я слушаю. — Извини? — хрипло спросила Беллатриса. — Не прикидывайся дурой. Сама знаешь, тебе это не идет, — фыркнул старший Лестрейндж. — А-а-а… — неприятно протянул он. — Понял! Дай угадаю, откуда ты пришла… Ты была с Повелителем, я прав? Но почему ты не легла спать, как обычно? — Ты решил податься в мракоборцы? Или это общение с Барти Краучем-старшим тебя научило? — съязвила в ответ женщина, по-хищному сузив черные омуты глаза. Рабастан рассмеялся. — Вы, женщины, элементарные существа. У тебя все на лице написано, Беллатриса, — она заметно побледнела, а мужчина «сожалеюще» зацокал языком. — Да, Белла. Вот и пришло твое время. Как знать... Может быть, у тебя еще не все потеряно с моим братцем. — О чем это ты? — Я о том, миледи Блэк, что вам уже далеко не двадцать лет. И ваши некогда аппетитные формы, существенно уменьшились, потеряли свою соблазнительность и упругость, — удар попал точно в цель, а пожиратель продолжил, — Сегодня я говорю только правду, Бэллс, не злись. Просто признай ее. Да, ты стареешь. А Темный Лорд всегда предпочитал самое лучшее. Это так непросто, да, миледи Блэк? Ты знала ее еще ребенком, а теперь она уводит от тебя твоего властелина. — Заткнись! — выплюнула Беллатриса — слова деверя ранили ничуть не хуже Круциатуса. — Поговори с ней сам, пока она не наложила на себя руки, когда этот кретин Долохов шляется неизвестно где целыми днями. — Поговорить? О чем? Антонин сказал, беспокоиться не о чем. Или мы чего-то не знаем? — Да, мистер всезнайка. Вы не все о ней знаете, — ответила Беллатриса, вспомнив их последний разговор в оранжерее. — Три дня назад в зимнем саду дурашка Вайолет просила меня ее убить. Она готова умереть, чтобы не достаться повелителю. И ты думаешь, она мне соперница? — Что? — Что слышал. Ты говоришь, мы, женщины, элементарны. Так и вы, мужчины, ничуть не лучше. Вечно, как маленькие дети, требуете то, что вам недоступно. Вам хочется именно то, чего вы никак не можете получить, и на каждый отказ все равно требуете. Из принципа. И повелитель такой же. Именно поэтому Темный Лорд всегда предпочитает лучшее. Потому что не знает отказа. — Тушé. — Ты же видел, как он на нее смотрел. Мы все это видели, — Беллатриса вздохнула. Уже тогда все было понятно. Лестрейндж прав, ее время прошло. Появилась другая. Она моложе, она прекраснее. — Она слишком хороша для него, — вдруг дерзко заявил Рабастан, точно вспомнив что-то неприятное. — Главное, чтобы Темный Лорд не прибил Долохова за излишнюю опеку. — Наш поляк говорит, что рыжие не в его вкусе. — Беллатриса ухмыльнулась, — Да и один смертник у нас уже есть. Червяк Хвост таращился на нее весь вчерашний вечер. Рабастан, приготовь ей наш подарок. Пусть хоть немного порадуется. — Понял. — Лестрейндж-старший кивнул, — А ты… Постарайся объяснить ей, чтобы была очень осторожной.       Беллатриса допила оставшийся огневиски, отсалютовала деверю пустой бутылкой и вышла, прикрыв за собой дверь. А мужчина неторопливо отправился в одну из пустующих парадных комнат. Он-то помнил, каким музыкальным талантом обладает несостоявшаяся миссис Блэк.       Эта зала долгое время стояла пустой, не считая одного пианино и большого черного рояля возле огромных, от пола до потолка, окон, выходящих на сад, лабиринт и небольшое горное озерцо вдалеке. Оба инструмента стояли так, чтобы на них постоянно падал солнечный свет. Рабастан взмахнул палочкой, убирая чехлы с двух книжных шкафов, поместил несколько стульев и кресел на ковры, а после по всем углам расставил большие цветочные вазы. Закончив, Лестрейндж призвал домовика. — Укрась эту залу самыми лучшими цветами, и чтобы они всегда были свежие. И приготовь побольше свеч и канделябров, — велел Рабастан, уходя. — Будет сделано, хозяин, — пропищал эльф, кланяясь почти до пола.

***

      Вайолет Певерелл проснулась с восьмым ударом часов. На одно мгновение ей показалось, что все вокруг нее — лишь сон, галлюцинация, вызванная лекарствами. Боли и слабости больше не было, десны больше не кровили, на лице и подушках не было следов от недавних кровотечений.       Эти три дня были самыми удивительными в ее жизни. Ее никто не тревожил, услужливые домовики приносили еду в комнату четыре раза в день, Антонин Долохов, точно верный пес, коротал с ней вечера и рассказывал о Польше, об учебе в Дурмстранге, слушал ее рассказы о России и новой стране, которая возникла на ее месте. А вчера вечером в комнату приплелся Джагсон с видом побитой собаки. Он преклонил колени и несколько раз просил прощения за свою «тупость, грубость и несдержанность». Певерелл тогда скривилась от отвращения, но из вежливости произнесла слова прощения.       Определенно, всем этим людям был дан жесткий приказ. И не просто охранять — вести себя с ней по-джентльменски. От этого фарса хотелось только зло смеяться. Глазом моргнуть не успеешь, как все эти «извините, простите» превратятся в Круцио и прочие пытки.       Женщина закончила закалывать волосы, когда ее внимание привлекла внушительная ваза, наполненная белоснежными лилиями, появившимися вместо вчерашнего букета. Да, все эти три дня в ее комнате неизменно появлялись белоснежные цветы. Розы, лилии, гардении, — все белого цвета. И ни записки, ни какого-либо опознавательного знака, указывающего на их отправителя.        Вайолет поправляла манжеты на рубашке, когда раздался уже знакомый стук в дверь и послышался голос Питера Петтигрю. Впервые за эти три дня. — Доброе утро, леди Певерелл. Мне велено сопроводить вас к завтраку, дайте знать, если вы уже готовы.       Вайолет скривилась. Как же она отвыкла от этих церемонных обращений, начисто игнорирующих ее фамилию по покойному супругу. По всей видимости, это был еще один идиотский приказ Темного Лорда.       Певерелл набросила на плечи светло-синий палантин, скрепила его брошью в виде белой ветки и открыла дверь. — Питер, — тихо сказала она, — Я уже готова. — Очень хорошо, — пропищал Хвост, — Пойдемте, леди. Темный Лорд накажет меня, если вы опоздаете, — в его голосе прозвучали нотки страха вкупе с облегчением.       Они спустились по уже знакомой лестнице. В столовой сегодня отчего-то было немноголюдно. Супруги Лестрейндж, Рабастан, Антонин Долохов, помешивающий кофе в чашке, Нарцисса Малфой, в то утро бледнее обычного, и, во главе стола, Лорд Волан-де-Морт. Едва увидев в проеме фигурку Вайолет, он отставил в сторону чашку, поднялся со своего места, разом становясь выше всех присутствующих, и замер, внимательно осматривая женщину с ног до головы. Его взгляд задержался на собранных наверх волосах, тонкой шее, скрытой тугим воротничком, хрупких запястьях. Он отметил, что от её недомоганий не осталось ни следа, а цвет лица у неё ровный, матовый, свежий. — Леди Певерелл, — произнес маг, — Доброе утро. Я рад, что вам стало лучше. От одного звука его голоса Вайолет оцепенела, а в голове уже звучали слова, которые она потом не раз слышала в кошмарах. Лицо мигом стало белее ее рубашки, а в голубых глазах застыли плохо скрываемый ужас и нескончаемая неприязнь. «Да. Я чудовище. Но ты останешься здесь…» Темный Лорд, казалось, не замечал этой перемены в облике женщины. Напротив, он без труда увидел, как сильно она противится его обществу. И это… Мужчина не мог не признать – это явно приносило ему удовольствие. Ему хотелось вопреки её желанию постоянно, неотлучно держать её рядом и любоваться её сопротивлением. — Доброе утро, милорд. Доброе утро всем вам, — с трудом выговорила Певерелл, стараясь, чтобы ее голос звучал ровнее. — Присоединяйтесь к нашему обществу, леди. Позвольте, я помогу вам, — со всей учтивостью маг приблизился к ней, каким-то выученным, светским прикосновением взял под локоть, подвел к столу.       Да, ее место теперь по правую руку от него, напротив Беллатрисы. Вайолет вздрогнула: от одного только касания его ладони её, казалось, обожгло. А Темный Лорд учтиво помог ей сесть. И только когда он вернулся на свое место, женщина смогла поднять голову и посмотреть на собравшихся.        Беллатриса чуть заметно кивнула ей, Долохов вздохнул, но на большее не отважился, а вот братья Лестрейндж смотрели на нее с нескрываемым сочувствием. Нарцисса, сидящая рядом, незаметным движением взяла ее за руку и ободряюще сжала тонкие пальцы. Странно, сегодня она без Люциуса, и от этого явно нервничает. Вообще, в самой младшей дочери дома Блэк явно ещё оставалось что-то человеческое. — Я распорядился, чтобы наша миссис Малфой тоже скрасила ваши будни, леди, — заметил Волдеморт, возвращаясь к завтраку. Вайолет промолчала снова, принимаясь за еду. Маг же продолжил, не замечая, как напряжена хрупкая фигурка. Вместо этого он рассматривал медные локоны, оттеняющие светло-синий шарф. Синий шарф, темно-зеленая юбка, открывающая стройные ноги, брошь, блестящая на плече, — все это шло ей даже больше, чем темное платье, которое было на леди в вечер их разговора в оранжерее. — Вы замечательно выглядите, леди Певерелл, — вполголоса сказал маг, чуть наклонившись к женщине. Тут он увидел, что в дверях все еще стоит Питер Петтигрю и с нескрываемым восхищением смотрит на Вайолет Певерелл. «Как он смеет? Ничтожество…» — Хвост, — громче сказал мужчина, — Ты можешь быть свободен. Леди более не нуждается в твоих услугах, и ты можешь больше не сопровождать ее в столовую. Выйди прочь!       Питер вздрогнул и, подобострастно поклонившись, направился к выходу из столовой. Хлопнули двери и повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь звоном приборов. В окна светило майское солнце — день явно будет жарким.        Беллатриса только вздохнула. В её голове кружилась одна мысль — как же сильно был прав Рабастан во время их ночного разговора.       Вайолет более не произнесла ни слова. Напротив, она старалась стать как можно более незаметной, сжаться на своем месте. А еще лучше — оказаться где угодно, хоть в больничной палате, только не здесь, в обществе существа, давно утратившего человеческий облик.       Темный Лорд, тем временем, не смог отказать себе в удовольствии время от времени дотрагиваться до ее волос и скул, поражаясь мягкости локонов. Сейчас, сидя так близко, он уловил тонкий, чуть заметный запах полевых трав и ее духов, почти невесомых. — Отдых явно пошел вам на пользу. Здесь, на свежем воздухе, вдали от шума душного Лондона, вам будет лучше, леди Вайолет, — сообщил Волдеморт, закончив с едой. — Благодарю, милорд. Не думаю, что здешний воздух чем-то отличается от того, каким я дышала, живя в деревне, — Вайолет не удержалась от колкости. — Вот и сравните, леди, — невозмутимо ответил мужчина. — Я позаботился, чтобы вам не было одиноко в мое отсутствие. Миссис Малфой и миссис Лестрейндж скрасят ваш досуг, а наш незаменимый Рабастан с большим удовольствием покажет вам здешние окрестности. Антонин, нам пора, — он кивнул Долохову, а затем со всей галантностью взял тонкую руку Вайолет и поцеловал хрупкое запястье, не без удовольствия отметив, как затрепетала тонкая жилка ее пульса.       Как только мужчины ушли, Певерелл дрожащей рукой взяла салфетку, стирая любое напоминание об этом «поцелуе». — Ты привыкнешь, Ленора, — заметила Беллатриса. — Прогуляемся по саду вдвоем? Мне нужно с тобой поговорить. — Да, конечно, — Вайолет тяжело вздохнула и допила оставшийся чай. — А мы пока закончим с одним делом. Встретимся в холле, — сказала Нарцисса, переглянувшись с Рабастаном и Родольфусом. От миссис Малфой, также, как и от всех остальных, не укрылось, с каким отвращением смотрела Вайолет на Темного Лорда и каким жадным, голодным взглядом одаривал ее он.       Две женщины вышли из дома и уверенно зашагали по одной из аллей лабиринта. Беллатриса доверительно придерживала Вайолет под руку, украдкой глядя на ее профиль.       Да. Она молода. Красива. Умна. В ней течет кровь одного из древнейших и благороднейших, почти вымерших, семейств. Прямых потомков семьи Певерелл мужского рода уже не осталось — последний мужчина этой семьи скончался от болезни в конце шестидесятых. По иронии судьбы, этот мужчина был родным отцом Вайолет. Мысли вернулись в прежнее русло.       Да, она молода и прекрасна. Ей интересуются многие мужчины, даже такой кусок дерьма, как Хвост. Она сильная и способная волшебница, но это не главное. Она недоступна.       Она недосягаема для Темного Лорда. А он — Беллатриса знала это лучше всех — привык всегда получать только все самое лучшее, ни в чем не зная отказа. Более того, отказ Темному Лорду в чем-либо почти всегда оборачивался смертным приговором. Но сейчас… Он не заявил о своих намерениях, а это значит, что маг намерен поиграть со своей добычей, как кот с упитанной мышью.       Лестрейндж за столько лет изучила манеры поведения своего обожаемого хозяина и прекрасно поняла: Темный Лорд получает удовольствие именно от процесса игры. Он знает, что его добыча никуда не денется, и даже этот старый кретин Дамблдор не сможет ему помешать.       Вайолет Певерелл недосягаема и недоступна. Все знают древнейший закон: чем непокорнее и неприступнее добыча, тем интереснее охота и желаннее долгожданный трофей.       — Беллатриса, — негромко заметила Певерелл, когда они отошли на приличное расстояние от замка, — Может быть, теперь ты скажешь, зачем мы ушли так далеко? Ты здесь хозяйка, а из-за твоего особого положения у Волдеморта никто не посмеет подслушивать твои беседы. Или все дело только в нем?       От упоминания Темного Лорда из уст Вайолет Беллатриса вздрогнула. Ленора всегда отзывается о нем с нескрываемым презрением, и это… ранит. Сильно. Настолько, что захотелось сбить с нее спесь парой-тройкой заклинаний, да только приказ повелителя сильнее.       За прошедшие три дня, проведенные вдали от дурашки Певерелл, Беллатриса смогла многое обдумать, спасибо этому идиоту Долохову. Благодаря стараниям этого поляка с русскими корнями, Вайолет хотя бы перестала их бояться. Только к Темному Лорду не проявляет никакого уважения, ни малейшего. Странно, что повелителя ее поведение только забавляет. Тем более, все видели, каким голодным и жадным взглядом он смотрел на несчастную во время завтрака.       — Присядем? — и, не дожидаясь ответа, Беллатриса усадила Вайолет на одну из скамей, устроилась рядом и, тщательно подбирая слова, заговорила: — Ленора, послушай меня очень внимательно. Видишь ли, сегодня за завтраком и в тот вечер за ужином Темный Лорд смотрел на тебя. Очень внимательно. Смотрел так, как обычно смотрят на молодых и привлекательных женщин. — Ч-Что? — тут голос отказался ей подчиняться. Вайолет опешила, уставилась на спутницу во все глаза, ища подвох или шутку, но нет – Беллатриса выглядела очень убедительно.       Певерелл с ужасом почувствовала, как похолодели ее руки, как мелкая дрожь пробежалась по плечам, а лицо снова побледнело. Женщина вспомнила облик Лорда Волан-де-Морта: белое, змеиноподобное лицо, прорези на месте ноздрей, безгубый рот, багрово-красные зрачки, ледяные руки. От одной только мысли о нем стало не по себе, а уж стоит представить, что это существо… Это существо будет касаться ее тела, будет целовать ее своим отвратительным ртом… Лучше умереть.       — Нет… Нет… — прошептала Вайолет, впадая в состояние такого ужаса и отвращения, что Беллатрисе невольно стало жаль свою собеседницу.        Ее лицо искажала непередаваемая смесь страха, отвращения, ненависти. До недавнего времени Лестрейндж совсем не думала, что кто-то может так относится к ее повелителю. Это удивляло.       Красотке не позавидуешь: ей придется стать игрушкой, бесхребетной марионеткой в жестоких руках эгоистичного, беспринципного и непредсказуемого кукловода. — Что мне делать, Белла?.. — пробормотала Вайолет, уронив голову на колени. — Закрывай глаза. Просто закрывай глаза. И постарайся ни в чем ему не перечить. Не сопротивляйся, не кричи. Чем лучше сыграешь свою роль, тем быстрее надоешь… Если надоешь, — Беллатриса невесело усмехнулась. — Белла… Ты ведь любишь его, — вдруг сказала Певерелл, выпрямившись. — И что это изменит? Взгляни на меня, Вайолет. Мне скоро исполнится сорок шесть. И этим все сказано.       Вайолет промолчала. Нечего и думать, о страсти леди Блэк знали все, кто был более-менее знаком с её семьей. Но стоит посмотреть правде в глаза – именно эта больная любовь помогла Беллатрисе выжить в ледяных казематах Азкабана. — Беллатриса… — Молчи. Ты прекрасна, ты умна, ты молода. В тебе течет кровь великих предков. Да и… лучше это будешь ты, чем кто-то другой, — жестко ответила Лестрейндж, опуская голову, чтобы скрыть проявление своей «позорной» слабости. — Мне достаточно того, что Темный Лорд говорит, что я — самая верная и преданная его сторонница. Этого вполне хватает, — глухо сказала Беллатриса. — Вот она, вечная присказка Альбуса Дамблдора… — вполголоса пробормотала Певерелл. — Что? — Альбус Дамблдор преподносит любовь как что-то светлое, прекрасное, радужное. Что-то, что приносит только счастье и радость… Старый дурак. — резко сказала Вайолет, создав из воздуха носовой платок и протягивая его собеседнице. — Он почему-то не говорит, что на свете есть и другая любовь. Которая уничтожает разум, калечит душу. Которая не приносит ничего, кроме боли и превращает людей в чудовищ. Об этом старый дурак почему-то молчит. — Не знала, что ты так относишься к Дамблдору, — хрипло сказала Беллатриса, промокая платком покрасневшие глаза. — Я восхищаюсь им как учителем и волшебником. Отчасти потому, что долгие годы сама была учителем. Но иногда я искренне его осуждаю. Нельзя быть таким идеалистом, судить о чем-то только со светлой стороны, — ответила Вайолет. — Пойдем, нам нужно возвращаться.       Миссис Лестрейндж как-то быстро кивнула. Ей не хотелось, чтобы Певерелл увидела эмоции, отравившиеся в её глазах. Белла не могла не признать: в чем-то Вайолет была права. От её первой и светлой любви ничего не осталось. Лестрейндж помнила, как впервые увидела мужчину на пороге их дома. Статного, высокого, с искрящимися серыми глазами. Он был галантен, вежлив, но это было не главное. Ореол власти и силы вокруг Темного Лорда заставлял всех точно с ума сойти. И она сошла. А теперь… Что уж было вспоминать о той далекой, потерянной маленькой Бэллс, как любила называть её сестра. Не время и не место.       Женщины молча вернулись в замок. В холле их уже ждал Рабастан. — Дамы, все готово, — произнес Лестрейндж. — Как ваше самочувствие, леди Вайолет? — Все хорошо, спасибо. А где же миссис Малфой? — ответила Вайолет и вдруг расцвела привычной учтивой улыбкой. — Нарцисса была вынуждена уехать домой. Она вернется к нам вечером вместе с супругом. Пойдемте! Мы много лет ждали, когда эта вещь обретет свою хозяйку, — сказал Рабастан, ведя женщин к уже приготовленной зале.       Беллатриса распахнула двери, и Вайолет невольно ахнула. Они стояли в просторной зале с огромными, от пола до потолка, окнами, за которыми открывался вид на лабиринт и блестящее вдалеке горное озеро. Но Певерелл поразило не это.       По углам комнаты были расставлены вазы с цветами, а рядом с окном стоял огромный черный рояль, на закрытой крышке которого лежала ее скрипка. Чуть поодаль, около такого же окна стояло простое черное пианино. И так странно смотрелись эти магловские инструменты в магическом замке.       Вайолет замерла, не решаясь сделать и шага. Она любила музыку, но не ту, что часто играло Волшебное Радиовещание. Вальсы Шопена, романсы Рахманинова, старинные колыбельные гувернантки на незнакомом языке.       Именно пани Елена успокаивала ее после гибели Генри странными песнями на непонятном языке. — Добро пожаловать, Ленора, — сказала Беллатриса. — Ну же, проходи скорее. Не бойся. — Белла… — Вайолет прошла в комнату, дрожащими руками дотронулась до рояля, — на нем кто-то играл? — Вообще-то, леди, они ждали Вас, — сказал Рабастан, — Мы хотели подарить их Вам на свадьбе с Регулусом, но обстоятельства сложились иначе. Рояль и пианино настроены. Я велел домовику принести сюда Вашу скрипку и книги с нотами. В шкафу им будет лучше, чем в коробках, не так ли? — Я подумала, — подхватила Беллатриса, — тебе будет не так одиноко. Ты не пленница, Вайолет. Ты наша гостья. И, не сомневайся, гостья желанная.       Впервые за это время голубые глаза Вайолет заблестели ярче. Последние несколько месяцев после курсов химиотерапии сил хватало только на самые простые детские песенки, а пальцы быстро теряли свою гибкость. Дома Вайолет практически не садилась за инструменты и не прикасалась к любимой скрипке. — Спасибо, — сказала она. — Я могу приходить сюда в любое время, да? — Разумеется, — согласился Рабастан на правах хозяина замка. — Надеемся, что смогли вас порадовать. Что до меня, я уже очень давно не слышал, как вы играете.       Вайолет без труда распознала намек в словах пожирателя смерти, а потому улыбнулась. Тепло и искренне, как улыбалась тогда, много лет назад, приезжая в этот замок пятнадцатилетней девушкой, помолвленной с Регулусом Блэком. — Мне нужно немного потренировать руки. Если позволите, я сыграю вам вечером. А пока… Можно мне побыть здесь одной? — Да, конечно. Если вам что-нибудь будет нужно, леди, — сказал Рабастан, — призовите домовика. Пойдем, Бэллс, не будем мешать.       Беллатриса кивнула и поспешила покинуть комнату. А Вайолет достала из шкафа несколько книг и села к пианино. Откинула крышку, положила руки на клавиши и задумалась. Что бы ни было, музыка всегда была для нее отдушиной, убежищем, частью души, куда не мог проникнуть Темный Лорд со своими приспешниками. Женщина прикрыла глаза, на ум пришла первая попавшаяся мелодия «К Элизе» Бетховена, Вайолет вздохнула и заиграла. Вспомнились давно забытые колыбельные пани Елены на незнакомом, но очень приятном языке, который прекрасно понимал ее Генри.       Мысль о покойном супруге заставила Вайолет прекратить играть. Нет. Этой слабости она им точно не покажет. Не сейчас. Ни за что на свете. Пусть уж лучше ночью, в минутах сновидений. А наутро никто не увидит покрасневших глаз. О, Вайолет об этом позаботится! Ее вряд ли потревожат.       Женщина заиграла снова, но уже быстрее, ритмичнее. Сжала руки под тёмной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна… Вайолет пела. Сначала тихо, вполголоса, а потом все громче, подчиняясь какому-то неведомому порыву. Она не слышала, как открываются двери, как раздаются неслышные шаги, как беззвучно встает рядом с ней один из стульев. … Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Всё, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру…» * — Красиво. И почти без акцента, надо же, — раздался голос совсем рядом. Тоже на русском. Вайолет вздрогнула и обернулась, не доиграв последнюю ноту. Долохов вернулся.       Женщина поймала себя на мысли, что рада видеть своего постоянного собеседника. Антонин приходил к ней каждый вечер, они могли часами разговаривать на русском языке, и оба считали это отличной языковой практикой. Эти беседы помогли ей узнать обо всем, что произошло за время ее исчезновения. И получше познакомиться со своими «тюремщиками». Долохову, что удивительно, не составляло труда успокаивать ее истерики и заметно снижать количество колких выпадов в адрес Темного Лорда и его приспешников. Он сумел расположить леди к себе, и на исходе второго вечера уже искренне считал ее кем-то вроде забавной девчонки. А в глубине души радовался ее рассказам о России, в которой не был с далекого детства. — Вы вернулись, — не без облегчения выдохнула Вайолет, — а ваш хозяин?.. — Он вернется позже, к ужину. Знаете, а я сначала подумал, что вы все же сбежали, но Родольфус сказал об этой зале. Наконец-то они додумались. Я не помешал, леди Певерелл? — Нет, что вы, нисколько. Я обещала Беллатрисе сыграть им после ужина. — Вайолет улыбнулась, — Теперь тренируюсь, давно не играла. Пальцы быстро отвыкают. — В таком случае, вы не возражаете, если я составлю вам компанию? Давно не слышал русских песен, — Долохов чуть усмехнулся, явно вспомнив что-то неприятное. Вайолет посмотрела в глаза мужчине и, чуть подумав, кивнула. — Надеюсь, вас не испугают случайные мелкие ошибки, Антонин, — сказала она, убирая в сторону одну книгу с нотами и беря в руки другую, толстую и довольно плотную тетрадь в сером переплете. Этот романс она записала три года назад, однажды вечером в Лондоне. — Под громкое, троекратное, раскатистое, «Ура!» Присягу императору давали юнкера. Каникулы весенние, в собраньях вечера. Этот вальс вас убаюкивал, опьянял вас, юнкера. — Этот вальс, этот вальс, этот вальс, Струится вощёный паркет. Этот вальс, этот вальс, этот вальс, В семнадцать мальчишеских лет…       Антонин Долохов замер на стуле, не решаясь сказать и слова. Он без труда узнал эти строчки, слышанные где-то под Данцигом в конце семидесятых, незадолго до ареста. Акцента почти не было слышно, а мелодия белого вальса погружала в прострацию, подчиняла себе, напоминала о безвозвратно ушедших годах.       Антонин видел перед собой парадную залу, залитую огнями. Он слышал, как за окнами завывает и гудит февральская метель. А здесь тепло, и изысканные дамы в вечерних платьях, и мужчины в белоснежных парадных мундирах. Ему снова восемь, он сидит на стульчике рядом с такими же счастливыми маленькими детьми и восхищённо смотрит на возвышение, где, на правах хозяйки дома, стоит Она в ярко-синем вечернем платье, которое так идёт к ее волосам и подчеркивает их блеск.       Да. У миссис, а точнее, у пани Вассы Долоховой были синие глаза и прекрасные золотистые волосы, блестящие в свете огней.       И Антонин унаследовал этот взгляд. Унаследовал так, что отец в минуты благодушия любил повторять: «Я вижу мою Вассу в тебе, сын». Это было высшим признаком его удовольствия и гордости за успехи сына.       Слушая вальс, Антонин невольно вспомнил осеннее утро, когда отец сопровождал его в Дурмстранг. Тогда он и подумать не мог, что в последний раз видит свою мать в блеске ее красоты. Тогда Васса Долохова с улыбкой и гордостью смотрела вслед сыну, но в глубине ее синих, точно море, глаз уже пряталась затаенная тревога. — … Этот вальс, этот вальс, этот вальс, Всё было, как будто вчера, Этот вальс не забыт, этот вальс помнит вас, Юнкера, юнкера, юнкера… **       Вайолет отыграла последние ноты. Звуки мелодии ещё звучали в наступившей тишине, когда Антонин очнулся. — Леди Певерелл… — потрясенно проговорил он, — Это… это лучшее, что я когда-либо слышал. — Вы преувеличиваете, — Вайолет улыбнулась ему в ответ. — Я три раза сбивалась на диезах. Пальцы отвыкли, к сожалению… — Я не такой тонкий слушатель, леди. Мне было сложно следить за какими-то ошибками, — пожиратель смерти усмехнулся, — вот миссис Малфой бы заметила. — Возможно. Тогда мне стоит тренироваться еще усерднее, — Вайолет тепло улыбнулась, но увидела погрустневшие глаза Антонина и осеклась. — Не надо грустить, господа офицеры… — сказала она, принимаясь играть следующий романс.       На этот раз Долохов увидел перед собой, как наяву, дымящиеся поля, ощутил запах пороха, крови, ни с чем не сравнимый смрад горящих тел. Армия Деникина с боем рвалась вперед, а где-то там, на переднем фланге, на коне несся вперед полковник Николай Долохов. — Пусть нас обдувает степными ветрами, Никто не узнает, где мы полегли. А чтобы Россия всегда была с нами, Возьмите по горсточке русской земли… ***       А ведь и правда. Горсточка русской земли лежала в парадном углу в хрустальной чашке. Там же был и орден святого Георгия, последний подарок последнего российского императора. Главные сокровища его семьи. — Не надо грустить, господа офицеры. Что мы потеряли, того не вернуть. Уж нету Отечества, нету уж веры, И кровью отмечен ненужный наш путь… — вполголоса повторил Антонин, когда мелодия смолкла, а Вайолет растирала уставшие пальцы. — Какие хорошие слова. Надо запомнить. — Запомни. Может, тебе от этого станет легче, — сказала Певерелл по-русски. Как давно она не играла вот так, для кого-то. Пусть даже и в золотой клетке. Но теперь-то, теперь музыка снова станет ее убежищем, как это бывало уже не раз.       Как-то незаметно прошел этот день и наступил назначенный момент. После ужина, который прошел без присутствия Волдеморта, все собрались в новой зале. Долохов, Родольфус и Рабастан, Нарцисса Малфой, отчего-то без мужа, и Беллатриса, пришедшая последней. Она осмотрела собравшихся и не удержалась от замечания: «Как будто бы ничего не было…» — Люциуса и Регулуса не хватает, — сказала Нарцисса, — и мамы… И мадам Д’Онэ. — Да, мадам… Я никогда не встречал женщины храбрее, чем Ваша матушка, — проговорил Родольфус. — Вы очень на нее похожи, леди Вайолет. — Спасибо, — пробормотала она, садясь к роялю и поднимая крышку. А после оглядела собравшихся, ненадолго собралась с мыслями и заиграла ставшие привычными строчки: — Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела Перчатку с левой руки… ****       При первых же строках на русском языке Нарцисса подалась вперед, с жадностью вслушиваясь в мелодию. А Долохов не удержался от улыбки: он понял, что леди специально начала петь на русском. Своего рода маленький протест. Умница, ничего не скажешь.       Голос Вайолет звучал на русском языке так чисто, так пронзительно высоко, что казался хрустальным. Она пела уже последние строчки, когда открылась дверь, и на пороге оказался Лорд Волан-де-Морт. Неестественно бледный, с каплями дождя, поблескивающими на черной мантии. Он неотрывно смотрел на хрупкую женскую фигурку. Вайолет пела, аккомпанируя себе на огромном рояле, и совершенно не замечала ничего вокруг. В свете свечей огромной люстры ее волосы блестели и переливались, и казались сотканными из меди. Маг смотрел на тонкую шею, изгиб плеч, хрупкие тонкие пальцы, перебегающие от одной клавиши к другой, с каждой минутой впадая в какое-то странное оцепенение. Его заметил Рабастан, но Темный Лорд жестом велел ему молчать, продолжая внимательно наблюдать за Вайолет.       А потом приблизился к Антонину Долохову. — О чем она поет? — спросил мужчина, не отрывая глаз от женщины за роялем. — Она поет песню на стихи одной русской… — Долохов осекся, но повелитель все понял и без дальнейших объяснений. — Если Вы пожелаете, я сделаю перевод, — поспешно прибавил пожиратель. Темный Лорд кивнул, и в это время Вайолет обернулась, слушая аплодисменты.       Увидев силуэт волшебника, она вздрогнула и невольно отшатнулась от рояля. За три с половиной дня она совсем забыла о том, по чьей милости снова оказалась в этом поместье. А теперь он здесь, так близко, даже ближе, чем за завтраком. И улыбается. Если это, конечно, можно назвать улыбкой – она выглядит отвратительно на его змеиноподобном лице. Певерелл не могла произнести ни слова, ее пальцы неприятно холодели, казались ледяными. Она молчала от невыносимого ужаса. Особенно после последнего разговора с Беллатрисой там, в саду. — Браво, леди Певерелл, — произнес Темный Лорд, — Что же Вы остановились? Продолжайте, я тоже давно не слышал, как Вы играете, — с этими словами он спокойно сел на один из стульев в ожидании, когда женщина вновь сядет за инструмент.       Вайолет не оставалось ничего, кроме как подчиниться его словам и вернуться к игре. На этот раз она играла без слов. Это был второй вальс Шостаковича, совсем как в тот вечер, на юбилее Вальбурги Блэк.       А уже после концерта, когда они спустились в гостиную, Антонин Долохов принес лист пергамента с переводом. Едва оказавшись на пороге залы, он увидел странную, но вполне ожидаемую картину.       Вайолет Певерелл сидела в одном из кресел и внимательно читала какую-то книгу. А подле нее сидел Волдеморт и время от времени касался пальцами медных локонов. Тогда женщина вздрагивала и норовила отодвинуться в сторону, но маг, казалось, не обращал на это внимания, и только все пронзительнее смотрел на неё. А его руки все смелее скользили по плечам, по спине, очерчивая позвонки под тканью рубашки. Антонину стало не по себе, когда он случайно увидел взгляд Повелителя. В багровых зрачках — неописуемая смесь желания, жажды обладания и неприкрытой, ничем не сдерживаемой… похоти.       Мужчина поморщился. Даже для него, закоренелого убийцы, это было слишком. Дамочку можно было лишь пожалеть. «Kurwa mac…» — подумал Антонин, не решаясь отвлечь повелителя от его развлечения. Но вскоре Вайолет встала со своего места и, учтиво склонившись в книксене, ушла, цокая каблучками своих туфель Волдеморт точно очнулся. — Повелитель, — негромко позвал Долохов, — Вы просили. — он протянул мужчине пергамент с переводом последней песни. Маг сразу же начал читать, с каждой секундой меняясь в лице. Грусть, смерть, боль потери, и музыка тоже была печальной. Странно. «Неужели леди недовольна своей судьбой? Но почему?..»