Моя любимая боль

В один миг солнце для меня померкло, стало чёрным. Я не могла поверить своим ушам, а парень, пахнущий лавандой, стоял рядом, и издевательская усмешка застыла на его губах. – Я тебя бросаю, – повторил он, сверкая своими всё такими же прекрасными глазами. – Ты мне не нужна. Ты – всего лишь серая заучка, которая от одного доброго слова готова всё бросить и дать списать. Ты – обычная девчонка, которая возомнила, что кому-то вообще сдалась. Ничтожество! – каждое пропитанное ядом и ненавистью слово, падавшее с этих идеальных губ, глубоко ранило и разрывало душу на мелкие кусочки, как школьник шпаргалку после контрольной. – Ты никто, ничтожество! – с этими словами он толкнул меня и пошёл дальше своей дорогой. Я, сидя на холодном полу школьного коридора на втором этаже, глядела вслед Григорию Князеву, от присутствия которого моё сердце билось чаще. Картинка была немного размыта из-за навернувшихся на глаза слёз. Я с трудом заставила себя подняться и побрела в туалет. Сердце обливалось кровью, слёзы так и норовили капнуть на пол коридора. Я тащила сумку с учебниками, которые сейчас были мне ненавистны. Дойдя до туалета и запершись в одной из кабинок, я опустила крышку унитаза и села на неё. Где-то в глубине ещё теплилась надежда, что он просто неудачно пошутил или проиграл кому-то в карты на желание. Первые две минуты я отрицала то, что он действительно это сделал, и искренне надеялась, что просто уснула на уроке литературы, который был последним, и сейчас я проснусь, а Лилия Николаевна просто отчитает меня и отпустит. После пришло оно – осознание, причëм резкое, будто в ледяную воду окунули. Я заплакала, зажимая рот рукой. Мой плач очень быстро перешёл в рыдания. Даже прикусывания губ и большого пальца ничего не дали: я не успокоилась и не притихла. Слёзы катились по щекам, оставляя немного солёной влаги на губах. Сердце билось как сумасшедшее, вздохи между всхлипами были рваными, неполноценными. Я знала, что мне нужно остановиться и успокоиться, но чувства и эмоции взяли верх над разумом. Я плакала за всё, что случалось в моей жизни. Я плакала, выплёскивая своё одиночество, чувства и всю душевную боль. Я плакала, рассказывая о своих эмоциях без слов. Я плакала, прокручивая моменты с Гришей в своей памяти: он обнимал меня, шептал комплименты на ушко, дарил дешёвый шоколад. Я не знала, зачем делать себе ещё больнее, вспоминая те краткие мгновения счастья. В голове билась истеричная мысль: "Почему я ещё вчера не покончила с собой и этими страданиями, прыгнув с крыши?!" Когда слёзы почти кончились, я услышала скрип двери. Я попыталась замолчать, чтобы не нагружать этого случайного незнакомца (пусть даже косвенно) своими проблемами, но при молчании слёзы буквально душили. Временами мне казалось, что мои всхлипы можно услышать даже в другом конце школы. Дверь снова скрипнула, и послышались удаляющиеся шаги. Прекрасно! Теперь можно рыдать хоть в голос! Я совсем перестала скрывать то, что в туалете кто-то плачет. Внезапно дверь снова открылась. Я прислушалась (что из-за моих уже утихающих всхлипов было сложновато) и различила, что шаги принадлежали двум людям. Одна поступь была лёгкой и воздушной с характерным стуком каблуков (точно какая-то девчонка), а вторая была тяжелее, без каблуков… Тут они заговорили. – Ну, и где ты слышала рыдания? – спросил мужчина (МУЖЧИНА! в женском туалете!) – Третья кабинка от входа, Василий Кириллович, – быстро ответила девушка (по голосу где-то одиннадцатиклассница, не то что я из 9 "В"). – Эй, откройте! – постучался мужчина в мою кабинку. – Сейчас, – дрожащим и охрипшим от долгих рыданий голосом, тихо произнесла я. Я встала, всё ещё шмыгая носом и немного покачиваясь, и открыла дверцу кабинки. Я, конечно, знала, что после рыданий в туалете буду выглядеть плохо, но не отступать же из-за этого. В нос сразу же ударила смесь нежных роз и терпкой смородины. За дверью была прекрасная парочка: блондинка с розовыми прядями и взрослый человек с русыми волосами. Светловолосый мужчина оглядел меня и, как мне показалось, задержался взглядом на моём опухшем носу и губах, искусанных в кровь. Я тоже мельком, перед тем, как опустить взгляд на руки и сумку с учебниками, посмотрела на него. У Василия Кирилловича были красивые голубые глаза, наполненные сочувствием и состраданием, что мне вообще было не нужно. Я сделала несколько шагов к выходу. – Куда? – спросил Василий Кириллович, а я посмотрела на дверь, прикинула расстояние и физподготовку мужчины, но тут ко мне на плечо опустилась тяжёлая рука. – Идём в кабинет химии, выпьешь чаю, успокоишься... – Не надо! – сказала я, как-то затравленно глядя на них. Я боялась разговора, который непременно будет. Я... Я не хотела нагружать своими проблемами кого-либо. Это личная боль каждого. У каждого человека в душе есть пустота или чёрное пятно, которое никому не показывают и скрывают. У меня вся душа – подобие моря с волнами и пенными гребнями, где вода – чёрные пятна, а пена – это пустота. Я вообще не хотела, чтобы окружающие знали меня настоящую. Я вечно скрывалась за образами и масками отличницы, одиночки и нелюдимого человека, потому что уже не могла иначе. Дома я притворялась, что всё в полном порядке, чтобы не нагружать родителей своим нытьём, с знакомыми вела себя сдержанно, а с моими друзьями, которых было только трое, вела себя, как хотела: то я с ними кусок льда, снежная королева, то огонь и заводила. Но даже друзьям я не показывала свои переживания и не рассказывала о проблемах, потому что мне казалось, что, если я буду рассказывать им всё, то им это надоест, и я останусь одна. С учителями я не откровенничала, потому что им ничего не стоило сдать меня психологам и органам опеки. Я всегда была аккуратна, когда меня спрашивали «Как дела?», «Ты высыпаешься?», «От чего у тебя такие большие мешки под глазами?» и т. д. – Всё хорошо? – Василий Кириллович поднял мою голову за подбородок, заставляя посмотреть на него. – Да, – соврала я, надеясь, что фальшь не будет такой явной. – Но чай тебе всё равно нужен, – сказал учитель так, будто поверил в мою ложь, а я по его голубым глазам видела: «Боже, ну кого ты хочешь обмануть?». - Оль, можешь идти, – обратился он к блондинке. Мы вдвоём пошли в кабинет химии, который был на третьем этаже. Я была выжата, как лимон: рыдания и всплеск эмоций давали о себе знать лёгкой головной болью и слабостью. Я шла за, как я поняла, вторым учителем химии в нашей школе. У меня химию преподавала милая Наталья Васильевна. Я, несмотря на все свои «звоночки» о том, что «хорошо бы убежать, пока не смотрит», всё равно шла за химиком. Мы начали подниматься по лестнице. Я вела рукой по прохладным перилам, которые приятно холодили и без того вечно ледяные пальцы. Я слегка касалась холодного металла подушечками пальцев, будто играя на фортепьяно. Я даже поймала в своей голове новую, лёгкую и невесомую, как морской бриз, мелодию. Она была написана в миноре, но мне нравилась такая музыка, уносящая куда-то к морю и звёздам. Я постукивала пальцами в такт мелодии и даже, наверное, напевала, но тут неудачно оступилась. Правую лодыжку пронзила острая боль, и я, уже падая, крепко схватилась за перила. Боль обычно отрезвляла, но в тот момент у меня перед глазами снова появилась пелена слёз. Я снова до крови закусила губу и рывком приняла вертикальное положение, а боль моментально пронзила ногу снова. Я, стиснув зубы и не обращая внимания на ощущения, упрямо пошла дальше. С огромными усилиями преодолев лестницу, я посмотрела на спину химика и хмыкнула: "Видел бы ты мои мучения, Васенька!" Он подошёл к, по-видимому, своему кабинету, открыл дверь и пропустил меня вперёд. Я осторожно вошла в пустой класс и огляделась. Здесь было не так уютно, как у Натальи Васильевны. Василий Кириллович отошёл в конец кабинета к столу с чайником, ящичками чего-то и какими-то жидкостями в закрытых колбах. – Тебе чёрный или зелёный? – спросил химик, стоя в опасной близости от реактивов. – Чёрный с холодной водой. – сказала я, глядя на химика, пока он стоял ко мне вполне широкой спиной, что было неожиданно для такого роста (обычно бывает так: высокий дрыщ и более низкий крепкий парень). За то время, как учитель заваривал чай, я разглядывала его и вспоминала все известные факты про этого «Василия Кирилловича». И мне удалось наскрести целую «кучу»: он два года здесь работает, жалоб на него нет, он – строгий учитель, но справедливый. А вот слухи – ммммм! Прелесть! Одна только Катька Петрова что рассказывала! (Если кратко, то, по её словам, Василий Кириллович ухаживал за ней, а она ему отказала. Хотя на самом деле это она влюбилась в него, а химик её быстро отшил.) – Будешь печенье? – спросил Василий Кириллович, поворачиваясь ко мне с двумя дымящимися чашками и выводя меня из задумчивости. – Нет, – честно ответила я и в свою очередь предложила. – Будете горький шоколад? – Нет, спасибо, – мягко улыбнулся он, ставя чашки на свой рабочий стол и махнув рукой в приглашающем жесте. – Садись, – указал учитель на свой стул. Я осторожно опустилась на краешек мягкого сиденья. Мне было немного неудобно, что я сижу в кресле, а учитель – на обычном деревянном стуле. Он, по-видимому, заметил моё состояние и решил отвлечь меня: – Как ты уже поняла, Василий Кириллович, химик, – он протянул руку над столом для рукопожатия. – А ты? – спросил учитель, когда я робко пожала его руку. – Настя, – ответила я, глядя на светло-бежевое покрытие столешницы. – В каком ты классе? – поинтересовался он, аккуратно подвигая ко мне зелёную чашку с чаем. – 9 "В", – я уже даже не пыталась врать. – Как у тебя сегодня прошёл день? – осторожно начал подбираться к щекотливой теме моих рыданий Василий Кириллович. – Нормально, – решила сообщить нейтральное я. – Всё хорош...? – начал химик, но тут в кабинет влетел мой лучший друг (из троицы старых верных) – историк Семён Александрович с криками. – Вася, Вася! Ты не поверишь! – учитель обществознания подскочил к химику и начал трясти его за плечи. – Я всё-таки выбил из директрисы экскурсионную поездку по Питеру! – Семён Александрович отпустил Василия Кирилловича, и тут же начал усиленно жестикулировать руками. – Ты представляешь, эта грымза не хотела опускать девятые и одиннадцатые классы на экскурсию, потому что они “должны готовиться к экзаменам, чтобы устроиться в жизни хотя бы дворниками»! – смешно передразнил дребезжание нашей директрисы, зажав нос пальцами, историк. – Ты представляешь?! А когда я напомнил, что и с двойкой, как у меня, можно хорошо устроиться, она накричала на меня и послала куда подальше! Видите ли, ей не нужны неотестаты и пересдачи учеников...! – Семён! – прикрикнул Василий Кириллович, смотря на историка ледяными озёрами, и кивнул на меня. – О, – произнёс Семён Александрович, увидев меня. - Берёзкина, а ты что здесь делаешь? Неужто, наконец-то забыла своего «Князя» и переключилась на нормальных парней? – спросил он, даже не подозревая, что вспорол мне незажившую рану. – Нет его больше... – сказала я скорбным голосом, а на вопросительный взгляд историка ответила. – Этот гад списал последнюю в этой четверти контрольную и ушёл в закат. – историк, с которым мы хорошо общались, и который хорошо меня знал, округлил глаза и уставился на меня. – Эм, правда? Прости! – тут же извинился он, поняв всю глубину пропасти, в которую я упала. – И ты так спокойно об этом говоришь? – Да, уже выплеснула эмоции. – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Он хоть жив? – серьёзно спросил историк. – Да что ему будет! – сказала я вроде в шутку, но она получилась какой-то грустной. – Она уже наплакалась в женском туалете. – тихо сказал химик, который до этого просто слушал нашу дружескую беседу. – О, – протянул историк, сочувственно посмотрев на меня, а после на химика. – А можно поинтересоваться, что ты забыл в женском туалете? Дверкой ошибся? – Семён Александрович умел рассмешить: даже я улыбнулась сквозь слёзы, которые вновь появились на глазах. – Нет, меня туда Оля Крылова привела, – сказал Василий Кириллович, не думая ни о чём плохом. – Да? Насть, а чем таким занимались в женском туалете наедине парень и девушка? – историк задал этот вопрос с таким невинным выражением лица, что я тут же прыснула. – Семён, – укоризненно посмотрел на друга химик и ухмыльнулся. – Это же словесное совращение малолетних! – Вась, ты просто не слышал, как шутят у неё в классе! - смеясь выдавил из себя историк. – К тому же, Насть, ты же нас не сдашь? – спросил он, а я отрепетировано, как он когда-то сам и учил, сказала. – Посмотрю на ваше поведение, Семён Александрович! – на этот раз засмеялся и химик. – Ты её этому научил, Сём? – давясь от смеха, спросил Василий Кириллович, утирая слёзы. – Конечно, кто же ещё? – гордо ответил историк и снова рассмеялся. Мы классно пообщались. Меня смешили, я смеялась. Химик иногда хотел вернуться к изначальной теме, но мой лучший друг (я об историке) в такие моменты пинал «Васю» под столом. Мы выпили по две кружки чая и вместе съели пачку печенья и плитку горького шоколада. Когда стрелка настенных часов перевалила шестёрку, мы начали собираться. Я убрала фантики и промыла чашки, а мужчины собрали нужное им (тетради, сумки...). Я подхватила свой рюкзак и вышла из класса. Василий Кириллович запер дверь на ключ, а Семён предложил свою руку. На лестнице моя правая нога дала о себе знать резкой болью. Я тихонько зашипела, но историк услышал. – Снова ногу подвернула? – тихо спросил он, чтобы химик не услышал. Я кинула, прикусив губу. – Лифт снова сломан? – спросил он про лифт в моём доме. – Да, – прошипела я, морщась от боли в лодыжке. – Насть, ты понимаешь, что это уже не в первый раз? – серьёзно спросил историк, поднимая меня на руки. – Знаю, – так же тихо ответила я, вдыхая родной запах дыма и хвои. – Голубки, вас ждать? – весело спросил химик, обернувшись. – Не, можешь идти в свою холостяцкую крепость и скучать в одиночестве, рыцарь Василий Петербуржский! – шутливо поклонился Семён, чуть не уронив меня. Я запищала, а, когда он принял вертикальное положение, я легонько (ну как "легонько".. как получилось!) ладонью ударила его в грудь, обиженно хмурясь. Он лишь рассмеялся, юморист хренов! Я бы обиделась на Семёна, если бы он тогда не нёс меня на руках и не провожал вечерами до дома. Я всё же открыла рюкзак и достала ещё одну маленькую молочную шоколадку. – О, да с тобой выгодно работать! – сказал Семён потянувшись губами к шоколадке. – Сластёна! – рассмеялась я, снимая обёртку и кормя историка. – Кому скажи: «я кормила историка с руки»! – снова засмеялась я под довольное урчание Семёна, доедающего шоколадку. – Сладкая парочка, вы идёте? – крикнул химик с первого этажа, а мы только рассмеялись в унисон.