Dernière nouvelle année

Уже в десятых числах декабря вся больница постепенно обретала краски. На стенах и под потолком висели украшения, а в некоторых рекреациях стояли новогодние ёлки с яркой звездой на верхушке. Радость помогала преодолевать один день его болезни, но каждый из них мог стать последним, поэтому он разрешал себе многое, что нормальные люди, столкнувшиеся с подобным, делать точно бы не стали. Например, выбежать из палаты в одной лишь пижаме, проскользнуть мимо врачей, удерживая в руке капельницу, и пролететь несколько этажей только ради того, чтобы увидеть, как красиво подсвечивается каждая снежинка под уличным фонарём. Или купить себе старенький фотоаппарат с плёнкой и запечатлеть старшую медсестру Лили, которая на некоторых снимках будет кричать о том, какой же Вова неугомонный. Или на глазах у той же Лили глотнуть немного газировки, купленной в автомате около ресепшена, которую ему категорически нельзя, а потом с полными щеками отбиваться от взрослой женщины, которая будет заставлять его выплюнуть жидкость, после сидеть на своей кровати и выслушивать упрёки медсестры, корчить ей рожицы, пока она возится с каким-то лекарством. В этом ведь и есть смысл его жизни? Жизни, которая в любой момент может оборваться. Смысл в том, чтобы самому создавать интересную картину, накладывая мазок за мазком. И удивительно то, что не только он художник его жизни. Еще один живописец – полностью здоровый парень, которого он встретил совершенно случайно, но это знакомство тоже стало значимым. Ровно в три часа после полудня ежедневно к нему в палату нелепо заглядывает русая макушка его друга, улыбаясь и показывая какие-то игры, музыку и рассказывая новости из внешнего мира. Они проводят время, лёжа на больничной койке, просматривая юмористические программы на телефоне. А Вова иногда переносится в прошлое, вспоминая тот момент, когда впервые встретил Эммануэля.

/flashback/

Пройдя вдоль коридора, Вова замечает юношу, чуть выше его самого, который уставился в окно палаты, следя пустым взглядом за тем, что происходит по ту сторону стекла. Он безмолвно подходит к нему, вставая почти вплотную, и тоже наблюдает. Для него это было нормой, если бы хотел чаще выходить за пределы своей комнаты, то видел бы подобное постоянно. Тот парень разглядел в окне отражение Вовы и спросил: – Это ведь странно, что я ничего не чувствую? – не поворачивая головы, он обращается к незнакомцу. – Погоди немного, сейчас накроет. – безэмоционально отвечает Вова, придерживая стойку для своей капельницы. Они молча смотрят, как мужчина склонился около койки, рыдая взахлёб, пытаясь осознать то, что уже произошло. Он положил свои ладони на руку пациентки, а сам смотрит своими заплаканными глазами на её безжизненное лицо. На самой койке лежит тощая, лысая, неподвижная фигура женщины. Она приняла свою смерть, Вова понял это потому, что та продолжала улыбаться, даже после того, как по комнате раздался раздражающий писк, а на экране появилась прямая линия – сердце остановилось. Страшное зрелище, но здесь это привычно. – Ты знаешь их? – интересуется Вова. – Это мои родители. – от этих слов внутри все сжалось. – У мамы был рак лёгких. Я знал, что она не поправится. Она тоже знала. Но все равно улыбалась ярче всех... Вы все тут такие. – Какие? – Все весёлые, хотя знаете, что осталось Вам недолго. – он наконец поворачивает голову и смотрит на Вову, подмечая про себя, что тот такой же. – Представь себе, ты тоже когда-нибудь умрёшь. – Но не так скоропостижно и не так ужасно. – А вдруг ты выйдешь отсюда и тебя машина собьёт? – После того, как я увидел смерть своей матери, я не против. – Эй, ну, ты чего? Не кисни. Она бы этого не хотела. – А я не хотел, чтобы она умирала... – голос дрожит, парень разворачивается и садится на пол, прислоняясь спиной к стене. Вова сначала переводит свой взгляд на сидящего внизу парня, а позже сам присоединяется к нему. Если он чувствовал, что кому-то плохо, то всегда оставался рядом. Ему однажды сказала это Лили: «Не важно насколько большие или маленькие проблемы у человека, просто будь с ним, этого будет достаточно». Поэтому он сидит сейчас в коридоре больницы с каким-то парнем, чьего имени он даже не знает, и слышит его приглушённые всхлипы. Вова тянет свою руку и приобнимает юношу, чувствуя, что тот расслабляется. – Полегчало? – спустя время спрашивает Зеленский. – Ага. – вытирая слезы, отвечает парень. – Тебя как зовут-то? – Вова. – Странное имя. – А тебя как? – он задаёт вопрос немного обиженным голосом, потому что не понимает с чего тот взял, что у Вовы странное имя. – Эммануэль. – И это ты мне про странное имя говоришь? У самого не лучше. – Нормальное имя. Может быть редкое, но для Франции оно нормальное, в отличие от твоего... – Ещё бы, я же не француз. Меня в эту клинику направили просто. Уже больше года тут валяюсь. – И как здоровье? – Не знаю. Хреново, наверное. – он пожимает плечами, потому что сам не очень следит за графиком своего лечения. – У меня лейкемия. – Рак крови? – Ага. – он откидывает голову назад, переводя взгляд на белоснежный потолок. – Третья стадия. – Третья? Но почему тогда ты все ещё... – Все ещё что? – С волосами. Почему ты все ещё с волосами? – Я отказался от химиотерапии. Чувак, я вообще раньше шутил, что от военкомата сбегу, потому что не хотел бриться, а тут вот какая судьба. Но нет, я не хочу лысым ходить. И чувствую я себя вполне хорошо... Ну, если только таблетки пью. – А без таблеток как? – Больно. Последующие минуты прошли в тишине. Они следили за тем, как быстро передвигался медицинский персонал, за стрелками часов, висящих напротив, за количеством людей открывших и закрывших входную дверь. – Всем помочь все равно не смогут. – отозвался Эммануэль, поворачивая голову вслед за главным врачом. – Но они хотя бы пытаются. – парировал Вова, повторяя движение за парнем. – У тебя есть второе имя? Просто тут у всех есть второе имя. – спросил он спустя время. – У меня и третье есть. – Зачем так много? Какое у тебя вообще полное имя? – Эммануэль Жан-Мишель Фредерик Макрон. Я никогда не интересовался зачем нам вторые имена. А у тебя разве нет такого? – Нет, я просто Вова. Кажется, им обоим было комфортно друг с другом, хоть они и впервые увиделись, и только когда Лили за руку подняла и повела Вову в сторону его палаты, парни разошлись. Но какого было удивление Зеленского, когда он увидел знакомую фигуру около стойки регистрации. Подойдя чуть ближе, он услышал забавный диалог. – Я ищу одного парня, можно узнать в какой он палате? – Кем Вы ему приходитесь? – решила уточнить молодая девушка. – Э-э, никем. Мне лишь нужно ему кое-что сказать. – Хорошо, сообщите его данные. – Я знаю только то, что его зовут просто Вова. – Странное имя. – отозвался парень, стоящий сзади Макрона, а своей фразой вызвал его смех. – Зачем искал? – Хотел сказать, что нам дают вторые имена для того, чтобы чтить память или высказать уважение близким родственникам. – И все? Ты пришёл сюда ради того, чтобы сообщить мне это..? – Ну, да... – Боже, какой же ты странный... – улыбаясь, произнёс Вова.

/the end of the flashback/

Это относительно недавнее знакомство стало для него очень важным, ведь теперь у него есть тот человек, которому можно доверить секрет, с которым можно создать какой-нибудь необычайно тупой план и воссоздать его в жизнь, тот, с кем никогда не будет скучно. Он чувствовал, как ему становилось легче, потому что рядом был Макрон. На него можно было рассчитывать, Вова был в этом уверен.

***

– Я хочу на крыше посидеть. – печальным голосом говорит Вова, склоняя свою голову, и качает своими ногами взад-вперёд, сидя на кровати. – А она тут открыта? – Не знаю. – пожимает тот плечами. – Меня все равно не пустят, даже если спрошу. – Почему? – Потому что Лили на меня обиделась, а другие врачи заняты своими пациентами. Наверное, я ей надоел. Все же я не самый прилежный больной. – Не самый прилежный? Серьёзно? Да ты самый шизанутый человек, которого я когда-либо встречал! – Ужас, как ты скучно живёшь... Хотя может с таким, как ты, просто общаться никто не хочет? И поэтому эта кошмарная доля пала именно на мою жизнь? – он трагично откидывается на кровать, прикидываясь, что плачет. – Почему?! Эммануэль! За что ты так со мной?! – Ой-ой-ой, нашёлся страдалец. Ладно, приукрасим мою никчёмную жизнь. – с этими словами он встаёт и выходит из палаты. – Эй! Ты куда? – недоумевает Вова, но остаётся в том же лежачем положении. – И этот бросил! Все меня бросают! – он продолжает проверку своих актёрских навыков. И как-то даже странно было спустя время увидеть запыхавшегося Макрона, который быстро забежал в палату, а потом судорожно осматривал комнату, остановив свой взгляд на шкафу и спрятавшись в нём. Все вопросы сразу отпали, когда после этого к Вове вошёл красный, то ли от гнева, то ли от нагрузки, толстенький охранник. – Ты не видел тут пацана кучерявого? – Нет, я тут один одиночка. А что случилось? – Ничего, отдыхай дальше. – сказал мужчина, а после вышел из помещения, бубня себе под нос, что точно видел, как парнишка забегал именно сюда. Вова молча встал с кровати, тихонько прошёлся до двери, а после закрыл замок изнутри. – Выходи, придурок. – он подошёл к шкафу, открывая дверцу. – Он точно ушёл? – высовывая свой нос, спросил Эммануэль. – Точно-точно. Что натворил-то? – Я искал выход на крышу. – почесывая голову, он все же вышел из шифоньера. – И? – Не нашёл. Ну, то есть нашёл, конечно. Но он мне помешал. В общем, я увидел лестницу, которая по моему мнению ведёт на крышу, уже было забрался на неё, а этот как рявкнул сзади. Я на него повернулся, а он прям бежит. – Так сказал бы все, как есть. – Я хотел, но потом подумал, как бы ты поступил. – И как бы поступил я? – Я забрался чуть выше, подождал пока тот подойдёт и просто перепрыгнул через него... Смех разнёсся по всей палате, если не по всей больнице. Вова почти катался по полу от того, что только что услышал. – Ты?! Шпала метр восемьдесят из одних костей перепрыгнул здоровенного охранника?! Уморительно! – Так и было! Видел бы ты, как я от него удирал. Теперь всегда буду думать, как поступил бы ты, и делать полностью наоборот. – Если правда будешь так делать, то продолжишь быть занудой. – Лучше быть занудой, чем шилом в жопе у старшей медсестры. – А вот это уже оскорбление! – возмущённо воскликнул он. – Я не просто шило в жопе, я самое бесячее шило в жопе! – Хорошо, я запомню. – Так мы пойдём на крышу? – Ага. – Эммануэль поднимает свой уставший взгляд на Вову, замечая, что тот горит желанием как-нибудь напакостить. – Только ночью, а то ещё один такой марафон я не выдержу. – Эх, слабак. Ладно, договорились. Они просидели на крыше, заваленной снегом больше трёх часов, разговаривая на разные темы и обсуждая дальнейшие планы. Но самое страшное за тот день был не разъяренный охранник, а Лили, поджидавшая их около той самой лестницы. Макрон уже неоднократно наблюдал за тем, как ловко Лили брала Вову за шкирку и тащила в его палату. – До завтра, придурок! – кричит Макрон вслед парню. – Пока-пока, идиот! – Вова оглядывается и машет рукой на прощание, а после уговаривает Лили их простить.

***

И отношения между ними стремительно развивались, даря новые эмоции и воспоминания. Они настолько сблизились, что даже папа Макрона иногда навещал Вову, принося с собой фрукты, игры и рассказывая истории про маленького Эммануэля, сопровождающиеся "Ну, пап!" от юноши. И Вова понимал негодование своего ровесника, потому что тот знал, что Зеленский обязательно это запомнит и будет потом ему припоминать, либо позорить на глазах у пришедших врачей. А врачи уже отбросили все попытки выгнать Эммануэля из палаты, потому что Вова начинал на них ругаться, говоря, что все их процедуры должны проходить при свидетеле, а то вдруг они его убьют. Чаще всего эта фраза звучала, когда приходила Лили, потому что оба парня были уверены в том, что она когда-нибудь придушит Вову. После одного такого насыщенного дня Макрон передвинул красный квадратик на календаре на 21 число. – Завтра я стану ещё старее. – с досадой произносит тот. – Не переживай, ты и сейчас тот ещё старпер. – говорит Вова, а Эммануэль только закатывает глаза. – Это был маленький намёк на то, что завтра у меня день рождения. – Чего?! Почему ты мне не сказал? – А зачем..? – Ты дурак? Я должен тебя поздравить! – Вова быстро взял в руки телефон и начал что-то в нём искать. Поняв, что он никак не сможет переубедить Зеленского, Макрон просто перевёл тему, делая вид, что ему вовсе не интересно, что же в интернете делает Вова. Придя на завтрашний день в то же время в то же место, Макрон во-первых, чуть не словил инфаркт от хлопушки с конфетти, а во-вторых, пока отходил от испуга, уже сумел в голове выстроить план убийства на пару с Лили. В заключение этого всего он принял из рук Вовы торт с надписью «Самый лучший дед! P. S.: люблю тебя!». Увидев это, он еле-еле контролировал себя, чтобы не отправить этот десерт в лицо поздравлявшему, но тортик стало жалко, поэтому в гордом молчании он уселся за стол и скушал половину торта, именно на которой было написано «люблю тебя!». – А остальное? – спросил Вова, подходя сзади. – Остальное съешь ты. – бурчал Эммануэль, пережевывая сладость. – То есть любовь мою забрал, а лучшего деда не съел? – поинтересовался парень, заставив Макрона подавиться. – Иди ты знаешь куда со своим дедом? – И куда же? – Вова резко приблизился к лицу Эммануэля, смотря на того с прищуренными глазами. Повисла недолгая пауза, в тишине которой было слышно, как нервно Макрон проглотил кусочек торта. – Куда-нибудь... Зеленский усмехнулся, замечая румянец на щеках парня, а после все же соизволил отодвинуться от него. – Извини, но основной подарок я так и не придумал. Вообще, хотел тебе что-нибудь с БДСМ-магазина заказать, но там ограничение по возрасту стоит, да и родители неправильно поймут, если им придёт уведомление о списании с их карточки. – Какой ещё БДСМ-магазин..? – переварив информацию, спросил Эммануэль. – Ну, который ближе всего к больнице. – Придурок. – Да ладно тебе, я знаю, что ты меня любишь. – сказал Вова и обнял сидящего Макрона со спины. – Настолько очевидно? – Не понял... – Теперь пришло твоё время смущаться. – с самодовольной улыбкой сказал Эммануэль. – Не в этом дело. Я просто не думал, что это взаимно. – Не понял... – По всей видимости, не я один тут придурок. Они так и просидели в палате весь день, пытаясь осмыслить произошедшее. Это было по большей части неловко, потому что каждый из них таил внутри себя эти чувства, не давая им и шанса вырваться наружу, потому что оба думали, что так испортят дружбу, но каково было их удивление, когда они поняли, что этого не произойдет. Наоборот, они теперь по-настоящему будут вместе. – В последнее время мой папа говорит мне отдаляться от тебя. Ты только не обижайся на него, пожалуйста. – Почему он так говорит? – Потому что не хочет, чтобы я испытал то же, что и он когда-то. Ты же знаешь... Ну... От такой болезни сложно излечиться... – Не переживай, я живее всех живых. – с улыбкой произнёс Вова, а в мыслях обдумывал эти слова. И ведь так и будет. Если Вова продолжит халатно относиться к своему состоянию, говоря себе, что он не тот, кого надо жалеть, то он закончит так же, как и многие больные. Но даже в этот момент он переживал не за самого себя, а за то, какого будет Эммануэлю. – Я надеюсь, что ты знал на что идешь, когда начинал дружить со мной... – шёпотом обращается Вова, будто не хочет осознавать, что его может не стать со дня на день. – Знал. Знал, но все равно приходил каждый день. И продолжу приходить. – он тянется своими руками к Зеленскому, сидящему рядом, чтобы обнять. – Мы справимся. – Хорошо. – ответил Вова, прижимаясь ближе. – Может ты сам скажешь, что ты хочешь в качестве подарка, пока твоё день рождения не закончилось? – Честно? – Конечно. – Поцеловать тебя было бы неплохо. – смеётся тот. Вова отстраняется, хватает в руки кнопку вызова медсестры и очень быстро нажимает на неё до того, как в палату не забежала перепуганная Лили. Она застывает на входе, видя, что Вова цел и невредим. – Что случилось?! – кричит женщина. – Лили, а с раком целоваться можно? Она судорожно выдыхает, закрывая глаза, и Макрон более чем уверен в том, что она сейчас представляет в голове, как быстро и сильно ударяет парня по затылку. – Хоть с раком, хоть сракой. Целуйся, как хочешь! – Спасибо! Целую сракой! – Ой, да иди ты! – говорит она напоследок и уходит, закрывая дверь. – Лили сказала, что мне можно. – Ага, я слышал. Видя, что Эммануэль опять смущается, Вова кладёт ладони на его щеки и накрывает его губы своими, целуя нежно и как-то даже невинно, потому что сам делал это впервые. В животе запорхали бабочки, щекотя каждый нерв. Мурашки пронизывают все тело до кончиков пальцев. Странные ощущения, но прерываться не хочется. – Я это вроде в шутку сказал... Сам ещё не понял в шутку или нет... – отозвался Макрон, глядя в глаза напротив. – Мне очень... Ну... Мне понравилось. – Почему ты так всего смущаешься? – Ты только что поцеловал меня! – Да, но ты же сам попросил! – Я же пошутил, подумал, что ты этого не сделаешь, чтобы ты не тратился на подарок! Я ещё не привык к тому, что ты воспринимаешь все буквально! – А пора бы уже! Я всерьёз задумывался над тем, чтобы купить тебе что-нибудь для взрослых! Разве не понятно, что я готов на все? – Я недавно только смирился с тем, что ты придурок, дай мне время! – Дам. И не только время. – сказал Вова, подмигнув. – Ужас-то какой...

***

У Макрона было две самых прекрасных новости за неделю. Первая – это то, что он тоже симпатичен Вове, а вторая, несколькими днями позже, – сообщение о том, что у Вовы ремиссия. Он сразу же побежал на кухню к папе, чтобы рассказать об этом, поделиться эмоциями и тем, что все переживания можно оставить где-нибудь в прошлом. Это был лучший подарок на Новый год. Сейчас будет все иначе. Сейчас должно быть все прекраснее, чем прежде.

***

После выписки из больницы, Эммануэль забрал Вову на время к себе домой. Пока Макрон заваривал горячий шоколад, парень сел за стол и с досадой произнёс: – Родители приедут только после Нового года потому что все билеты проданы. – Не переживай, мы составим тебе компанию. – сказал юноша и поставил кружку напротив Зеленского. – Надо будет ещё ёлку украсить. – Точно! – приободрившись, ответил тот, отпивая глоток напитка. – Я схожу за игрушками. Оставив парня на время, тот удалился в кладовую, выискивая запылившуюся коробку. Настроение сразу пропало. Резко стало грустно и тоскливо, но вернувшись в комнату Эммануэль снова расцвёл. Было удивительно наблюдать за тем, как Вова тщательно подбирает игрушки, чтобы те гармонично смотрелись на ёлке. Вешая только самые красивые, Зеленский иногда отходил назад, чтобы посмотреть на своё творение со стороны, иногда перемещая украшения так, чтобы ему понравилось. – А можно я эту себе заберу? – он достаёт из коробки маленького ангелочка, продевая палец в петельку и замечая, как игрушка качается в разные стороны. – Можно, конечно. – кивает Эммануэль, не понимая почему ему приглянулась именно эта. – У меня на самом деле столько планов. Надо будет в поход сходить. Эта идея очень долго в моей голове, я ни разу так не выезжал куда-то. А ещё хочу научиться на мотоцикле кататься. И ещё... Парень перечислял много вещей, которые хотел бы воплотить в жизнь, потому что сейчас есть такая возможность, а Макрон завороженно смотрел на воодушевленного Вову, рассказывающего, что тот хочет прыгнуть с тарзанки или ещё круче с парашютом. – Сделаем. Обязательно все сделаем. – улыбнувшись, сказал Эммануэль.

31 декабря. 23:55

Канун Нового года, но в этот раз он ощущается не так. Эммануэль сидит на лавочке в парке, смотря за тем, как семьи зажигают бенгальские огни, как детвора бегает, кидая друг в друга снежки, как друзья лепят большого снеговика. Он сидит один, смотрит в разные стороны, а после погружается в свои мысли и думает о многом. А если бы Вове тогда сказали правду?

/flashback/

– Папа, представляешь, у него ремиссия! Боже, я поверить не могу! – радостно воскликнул Эммануэль, а после увидел, как быстро сменилось выражение лица у его отца. – Что-то случилось..? Мужчина крутил телефон в руках, его глаза бегали по помещению, он не знал куда себя деть. – Мне только что звонили из больницы. – он сделал глубокий вдох и продолжил. – Ману, ему соврали. – В смысле..? – У него наоборот... Сейчас у него обострение болезни. Его обманули. – Но зачем..? – Чтобы он встретил Новый год, не думая о том, что он болен. У него нет шансов. Хорошая новость перестала быть таковой. Сейчас действительно все будет иначе...

/the end of the flashback/

Все могло сложиться по-другому, если бы не это враньё. Но так всем было проще. Так всем было легче прощаться, потому что они видели его улыбку в последний день его жизни. Макрон обещал себе, что примет его уход, что не будет плакать, ведь Вова сам говорил, что это когда-нибудь случится. Но почему-то больно... И Макрон чувствует ком в горле, чувствует, как слезы одна за другой скатываются по его щекам, обжигая на фоне минусовой температуры. Чувствует, как сердце разбивается на маленькие кусочки, потому что Вова ушёл навсегда. Эммануэль достаёт из кармана игрушечного ангелочка, держит его в обеих ладонях, будто какую-то драгоценность, и наклоняется к своим рукам, уже не сдерживая слез. Новый год Вова так и не встретил.