Собачьи раны

По какой-то неведомой причине вид из окна его комнаты (это была не детская, а просто одно из двух более обжитых, чем другие, помещений в их крохотной квартирке, которая, честно говоря, всю жизнь напоминала ему гроб, настолько она была мала) навсегда остался в его памяти. Грязное оконное стекло и точно такие же трущобы Соласа стояли перед его глазами, когда он въезжал в очередной многоэтажный отель с еще одним невероятным видом на современные и благоустроенные города. Проживание в этих заведомо дорогих отелях оплачивал Синдикат. Все для их лучшего сотрудника. Поначалу было трудно привыкнуть ко всей этой роскоши. На вечеринках и званых ужинах Калеб всегда ходил с натянутой улыбкой, держа руки за спиной, будто он снова стоял перед своим учителем в академии. В очередной раз он рассказывал кому-то об огромном наследстве и паре крупных компаний, которые оставил ему отец после смерти. Богачи в эту чепуху охотно верили. Калеб же считал, что у Синдиката плохая фантазия, однако продолжал лгать своей ничего не подозревающей жертве, жить которой оставалось не больше часа. Его мать всегда говорила, что ложь – это грех. Она гладила его по голове, прикрывая рукой очередной распухший синяк на бледном лице. Она была слишком набожна, читала молитвы по утрам и перед сном, рассказывала ему поучительные истории и заставляла учить библейские стихи. Может быть, она была сумасшедшей. А кто бы не сошел с ума, прожив тридцать лет в такой дыре как Солас? «Отче наш» Калеб помнил наизусть и помнит до сих пор. Обучение Синдиката ничего не могло с этим поделать. Каждый раз, когда он ложился спать в общежитии их академии, Калеб думал о том, как мать будет ругать их за то, что они мешают «ее дорогому ангелу» молится, забирая его из рук Господа. Калеб никогда не молился. Мать была набожной и побои его дрянного, отвратительного и ненавистного отца она считала божьей карой, которую чем-то заслужила. Отец Калеба мессией не был. Он был просто еще одним жалким пьяницей, пытающимся свести концы с концами пропивая оставшиеся деньги и вспоминая о жене и сыне лишь когда хотел сравнить их с грязью под ногами на улице. Он очень любил называть его ни на что негодным ублюдком и нахлебником. Калеб любил представлять, что отец на самом деле был ему никем, однако холодные голубые глаза и белокурые волосы, неряшливо свисающие на лоб, все мечты сводили на нет. У дорогого папочки были сильные гены. Он ненавидел Калеба и Калеб ненавидел его в ответ, просто делал это молча, копя всю ненависть глубоко внутри, зная, что однажды его крошечное детское тельце вырастет. Он молчал, потому что не хотел оскорблять мать, потому что она любила отца Калеба, потому что в жить в фантазиях было лучше. А потом она умерла. Он увидел ее тело, лежащее рядом с их домом в неестественной позе, осколки стекла, словно ангельские крылья, валялись вокруг нее. Он застыл посреди улицы, тупо уставившись на ее мертвецки бледное лицо, скрытое за темными волосами. Отец бормотал что-то о несчастном случае, говорил о том, что эта сумасшедшая давно должна была закончить вот так, вопрос был лишь «когда». От него пахло дешевым алкоголем. Он снова был пьян. Калеб взглянул на тело матери в последний раз и пошатнулся, чувствуя, как падает на мокрый асфальт рядом с ней. На той стороне, как оказалось, не было ни божественного утешительного света, ни ангельского хора, как говорила его мать. Вокруг была только тьма и пепел, похожий на маленьких пылающих светлячков, летающих в воздухе. Здесь пахло гарью и было трудно дышать. Чужое теплое дыхание коснулось его уха и плеча. Голос был жутким и хриплым. -̵̬̰̭͓̙̙̗̾͟ ̺̲̘̬͍̌ͥ͛̊ͥ̎̄Р̦̻̞̬̪̈ͣ͂̆͋̔͝е̹̬̗͒̓̓в̮̍̄ͩ̌̿̒͢͞е͕̼̗̘͈͔ͯ̾͗̐ͅн̨̝̱̼̣̘̩̥̗̈ͧ͌͟а̳̣̫̅ͣ̋ͣ͠ͅн̸̡͖̲̩͕̳͓͛̾̈͠т̗̜͓̤̈́̉ͦ̈́͜͝.̴̟̻̼̭̱̘̫̼̱ͨͤ̃̋ͮͨͤ͘͜ Когда Калеб открыл глаза, он снова увидел грязное оконное стекло своей комнаты. Громоздкую дыру посередине окружала паутина тонких трещин. Весь год после похорон матери он жил в оцепенении, не обращая внимания на то, что происходит вокруг него, не обращая внимания на оскорбления отца. Он будто умер там, вместе с матерью, что «случайно» выпала из окна его же комнаты. Калеб был мертв, пока наконец не очнулся, стоя наверху лестницы, наблюдая за тем, как его неуклюжий отец падает вниз на взявшийся из неоткуда штырь, умоляя «ублюдка» (он никогда не называл его по имени) вызвать скорую. Калеб ощутил, как на губах появляется ухмылка, мерзкая и ужасно довольная (ангелы так не улыбаются, сказала бы мать). Кончики пальцев почему-то задрожали, и он снова почувствовал тот потусторонний запах гари. -̵̬̰̭͓̙̙̗̾͟ ̺̲̘̬͍̌ͥ͛̊ͥ̎̄Р̦̻̞̬̪̈ͣ͂̆͋̔͝е̹̬̗͒̓̓в̮̍̄ͩ̌̿̒͢͞е͕̼̗̘͈͔ͯ̾͗̐ͅн̨̝̱̼̣̘̩̥̗̈ͧ͌͟а̳̣̫̅ͣ̋ͣ͠ͅн̸̡͖̲̩͕̳͓͛̾̈͠т̗̜͓̤̈́̉ͦ̈́͜͝.̴̟̻̼̭̱̘̫̼̱ͨͤ̃̋ͮͨͤ͘͜ Его пальцы горели, и он сжал их в кулак. Через две недели благородный Синдикат взял жалкую сироту под свое крыло. Несколько лет спустя Ревенант очнулся от очередного кошмара. В мире не было человека, что ненавидел бы Калеба Кросса больше, чем он сам.