sung me moon-struck, kissed me quite insane

Кто-то гладит его по волосам. Нежно, ласково. Так же делали его мать, а затем и дядя, когда он болел или когда ему снились кошмары. Или, когда его отец был особенно пьян в ту ночь. В этом нет никакого смысла, потому что последнее, что он помнит, холодная-холодная земля и рыдания Дастина. Сопли и слезы, капающие на его испорченную рубашку, когда он изо всех сил старался сказать ребенку, что все снова будет хорошо. Он не настолько глуп, чтобы поверить, что был прав. Смерть холодна и одинока, и он молит бога, чтобы она была еще более одинокой, потому что Хендерсон всего лишь ребенок, всего лишь бедная маленькая заблудшая овечка, один из любимых утят-первокурсников Эдди, и боже, он не заслуживал того, чтобы видеть это. Он жалеет, что у Дастина не хватило здравого смысла остаться на месте. Но какая-то его часть, эгоистичная и темная часть, очень рада, что в самом конце он был не один. И он очень благодарен, что и сейчас он, похоже, не один. — Знаешь, я слышала тебя. Его тело пронзает дрожь. Он знает этот голос. Он знает, как этот голос звучит испуганно, как сотрясается от изумленного смеха, как эхом разносится по спортзалу во время соревнований, на которые он почти никогда не ходил, если только не думал, что ему сойдет с рук пялиться на неё, как все остальные. Эдди открывает глаза. — До этого мне никто никогда не посвящал песню, — говорит Крисси, ее улыбка широкая, добрая и ласковая. Ее форма чирлидерши чистая, без пятен крови, такая же, как и когда он забрал Крисси после игры целую жизнь назад. Она сидит рядом с ним, ноги согнуты в коленях, бедро прижато к его плечу. Как будто они отдыхают в траве на заднем дворе или что-то в этом роде. — Кстати, что это было? — спрашивает она, сморщив носик так, что его сердце снова и снова замирает. — Metallica, — умудряется прохрипеть он. Крисси обдумывает это. — Мне понравилось, — говорит она, — Ты действительно отлично справился. У него перехватывает дыхание. И он не хочет задумываться, поэтому вместо этого он осматривается. Сначала вокруг целая куча ничего, а потом внезапно пол его гостиной. Дом. Он дома. — О, — произносит Крисси, глядя на потолок, — Я гадала, куда ты нас приведешь, — она снова улыбается и снова смотрит на него, — Я проснулась в лесу. За столом для пикника. Эдди приподнимается на локтях, и Крисси протягивает руку, чтобы помочь ему сесть до конца, ее пальцы впиваются в его жилет. Куски, которые, как он знает, определенно отсутствовали в его грудной клетке, сейчас отсутствуют совершенно по-другому. Он снова цел. И хотя он чувствует, что это правда, он все равно не может не проверить. Крисси поднимает ногу, чтобы упереться подбородком в колено. — Мне говорили, что если я буду хорошей девочкой, всегда буду ходить в церковь и читать молитвы, то попаду в рай, — она наклоняет голову, глядя на него нежным взглядом, — Что думаешь? Эдди фыркает, потому что ничего не может с собой поделать. — Я думаю, что милосердный бог не стал бы плохо поступать с тобой, — говорит он не задумываясь, — С другой стороны, со мной это дерьмо имеет смысл. Крисси хмыкает, и на секунду она выглядит такой искренне расстроенной, что Эдди жалеет, что не может взять свои слова обратно. — Ты тоже этого не заслуживаешь, Эдди. Ты хороший человек. И Эдди не знает, что на это ответить, поэтому не отвечает, а Крисси продолжает говорить, ее взгляд отстранённо направлен вдаль. — Я думаю, я оказалась у стола для пикника, потому что это последнее место, где я была счастлива, — говорит она, — Разве это не смешно? Я сходила с ума, но ты заставил меня улыбнуться, когда я уже не думала, что смогу. Тоска в ее голосе почти выводит его из себя. Он не может этого вынести. — Я бросил тебя, — слова вырываются из его горла, и, боже, он не может сдержать поток вины, — Ты просила меня остаться, а я сбежал, Крисси. — Ты испугался, — она протягивает свои тонкие пальцы, чтобы обхватить его запястье, словно пытаясь удержать его. Или себя, он не знает, — Кто бы не убежал, увидев произошедшее? Эдди сглатывает, и ему кажется, что он знает, что происходит. Его собственный разум, пытается отпустить ему грехи, создавая образ девушки, которую он подвел. Он чувствует горечь на языке, осознавая, что использует ее таким образом, оскверняет память о ней ради собственной эгоистичной потребности искупить вину. Иисус Христос, он просто не может отпустить ее, не так ли? Нет, потому что Эдди Мансон эгоистичный ублюдок, и в ту секунду, когда Крисси Каннингем сказала: «Я не хочу, чтобы ты уходил», он ушел, ушел для нее, снова и снова, для хорошенькой чирлидерши с идеальным хвостиком и грустными печальными глазами. Однажды ему удалось заставить ее улыбнуться. — Я настоящая, Эдди, — говорит Крисси, и на секунду он задумывается, не появилась ли у нее внезапно способность читать его мысли Это не прибавляет уверенности в ее утверждении, что она не плод его воображения, — Всё написано у тебя на лице, — раздраженно произносит она, — Я здесь. Это я. Эдди сглатывает. — Да? Докажи это, Каннингем. Крисси фыркает, теребит манжету своего свитера, обхватывая рукой голень и прикусывая губу. — А что я должна сказать? Ты подумаешь, что сам это придумал. — Что-нибудь. Что угодно. И он не знает, почему ему вдруг так отчаянно хочется убедиться, что это не Крисси, что это не может быть Крисси. Он знает, что сама мысль о том, что она может оказаться в том же месте, что и он, неправильна. Эдди недвусмысленно говорили, что он попадет в ад по ряду причин Его это не пугает. Его пугает мысль о том, что кто-то вроде Крисси Каннингем, которая все делала правильно, которая упорно трудилась и складывала все нужные кусочки паззла, все равно может проиграть так же сильно, как он. Что за поганый бог мог допустить такое? Кто мог посмотреть на эту девушку с ее широкой улыбкой и милыми глазами и обречь ее на ту же вечную участь, что и Эдди Мансона? — Я попросила подождать, — говорит она, и Эдди вздрагивает, — Я спросила, могу ли я подождать, немного или даже сорок лет, — ее глаза такие круглые, полные печали, — Я хотела сказать тебе, что мне жаль, что я напугала тебя. Сердце Эдди разбивается вдребезги. Потому что ни за что на свете его разум не смог бы придумать такое. Никогда, даже за миллион лет, его подсознание не позволило бы Крисси Каннингем извиниться за свою собственную ужасную смерть. — Крисси… — он задыхается от ее имени, и Крисси зарывается лицом в колени, ее плечи дрожат. Его руки тянутся к ней прежде, чем он дает им разрешение, он встает на колени, потертый ковер впивается в дыры на его джинсах. — Я не хотела умирать, — всхлипывает Крисси, у нее перехватывает дыхание, словно его вытягивают через ребра против ее воли, — Я не хотела умирать, Эдди. И Эдди ничего не может поделать, он притягивает ее к себе и позволяет ей сжать в кулак ее тонки руки на ткани его рубашки. Она прижимается к нему, уткнувшись носом в его воротник, а он проводит ладонями вверх-вниз по ее спине. Его мозоли цепляются за ткань ее свитера. — Я знаю, — говорит он, — Я тоже. Эдди позволяет ей выплакаться, и слезы беззвучно текут по его собственному лицу, стекая с подбородка, падая на ее плечо, пока Крисси не делает глубокий вдох. Она шмыгает носом, и это отвратительный, сопливый звук, который разбивает ему сердце. — Так глупо, но все, о чем я могу думать, это о том, что выпускной на следующей неделе. Он не смеется над ней, потому что все, о чем он может думать, это о том, что ему должны были доставить новый усилитель, на который он копил несколько месяцев. Эдди сжимает ее, совсем чуть-чуть. — Ты была бы королевой бала. Я бы голосовал за тебя. И Крисси смеется. — Нет, ты бы не голосовал. — Нет, не голосовал бы, — соглашается он, — Я бы проголосовал, если бы знал, что это сделает тебя счастливой. Крисси замирает. И отстраняется. Эдди отпускает ее без сопротивления, несмотря на то, как сильно болят его руки от потери. Он сдерживает желание снова притянуть ее к себе, обхватив руками ее локти, готовый поддержать ее, если ей это понадобится. Или если понадобится ему. Она смотрит на него, размышляя. — Я не знаю, так ли это, — бормочет она, ее глаза сверлят его насквозь, — Я имею в виду, была бы я счастлива став королевой бала. Ее пальцы все еще впиваются в край его рубашки, и он не думает, что она осознает, что посылает искры по его позвоночнику с каждым прикосновением ногтей к его животу. Сейчас определенно неподходящее время, чтобы указывать на это. Он задается вопросом, можно ли умереть дважды. По ее щекам размазана тушь, и он уверен, что на его плече остались черные пятна, но Эдди не возражает. — Тогда что бы сделало тебя счастливой? — спрашивает он, и это звучит мягче, чем он хотел сказать, но черт, он ничего не может с собой поделать, когда дело касается этой девушки. Крисси хмурится и смотрит на него так, словно он одновременно идиот и ее личный спаситель. — Ты знаешь, — говорит она, и сердце Эдди взлетает вверх, — Я уже говорила тебе об этом. Эдди Мансон ничего не может с собой поделать, когда дело касается Крисси Каннингем. Он не может не изображать дурака, чтобы рассмешить ее. Он не может удержаться от желания завернуть ее в свою куртку и спрятать от всего зла в мире. Он не может сдержаться, чтобы не притянуть ее к себе и не дать ей выплакаться в его рубашку. И особенно сильно он не может сдержаться, когда наклоняется, чтобы поцеловать ее. Она задыхается от прикосновения его губ, резкий вдох, который заставляет Эдди на секунду засомневаться в себе, но потом… …но потом. Рот Крисси мягкий, манящий и открытый, ее язык прижимается его губам, прося впустить его, и Эдди позволяет ей это. Ее руки путаются в его волосах, и Эдди понимает, что он в аду, но, Господи, это может быть и раем, когда идеально ухоженные ногти Крисси так легко царапают его кожу. Ее пальцы вцепились в корни его волос, как будто она хочет удержать его, и Эдди стонет. Они отрываются друг от друга, и Эдди понимает, что розовый румянец на носу Крисси, отражается на его собственном лице. — Я э-э… Крисси следит за его ртом, пока он мямлит. — Если ты извинишься за это, клянусь, я отшлепаю тебя, Эдди Мансон. И Эдди разражается изумленным смехом, потому что вся эта ситуация просто нелепа. Крисси Каннингем мертва, и он тоже, и он только что поцеловал ее на полу своей гостиной, с размазанной по щекам тушью и следами слез, засохшими на его щеках. Абсолютно ничего в этом не имеет смысла, но чему удивляться? Последние несколько дней не имели ни малейшего смысла, почему же загробная жизнь должна быть иной? И тут Крисси снова наклоняется к нему, прижимается своими губами к его, целомудренно и ласково касаясь его челюсти своими нежными пальцами. Она держит его так, словно он что-то хрупкое. Эдди тянется за ней, когда она отстраняется, а она смеется, искрящимся смехом, проводя большими пальцами по его скулам. И как бы он ни хотел остаться в этом моменте, он должен спросить, потому что он должен знать. — Куда мы пойдем дальше? — говорит он, и Крисси с любопытством наклоняет голову, — У этого места есть свод правил? — Через дверь, — говорит Крисси, как будто это очевидно. Эдди ошеломленно смотрит на нее. Она пожимает плечами и проводит подушечкой большого пальца по его нижней губе, — Когда мы будем готовы, мы просто… Уйдем, я думаю. Я просила подождать, я не просила инструкций. — Когда мы будем готовы, да? — говорит он и смотрит, как она следит за его ртом, — Может быть, через некоторое время. Крисси смотрит на него из-под ресниц. — Да, — говорит она, — И мы пойдем вместе, хорошо? — Вместе, — соглашается он и снова притягивает ее к себе.