Чёрный лебедь

Саша закрывает глаза и втягивает ноздрями воздух – терпкий, осенний, с привкусом жженной листвы и пыли. Ярко-желтые листья кружат хоровод, падая с деревьев, как мысли в ее шатко-валком сознании. Ей давно кажется, что она потеряла себя. Она всегда знала, что уметь любить не равно отношениям. Любить – значит доверять, пустить человека в свою душу. И это точка невозврата, удалить его оттуда очень сложно, это надо подвергнуться сложной хирургической операции, захлебываясь подступающей кровью у рта. Пальцы невольно сжимают синяк на левой руке. Сине-фиолетовая гематома будто насмехалась над ней, говорила, какое тебе доверие, девочка, сама дура, нечего было соваться под горячую руку. Пальцы сжимают сильнее. Прямо как её руки на шее. *** Анечка, такая хорошая, нежная, верная, с медово-карими глазами, убеждает сейчас испуганную Камилу в том, что всё, что они делают – абсолютно нормально, нет, Саша не узнает, да и вообще, кто говорит, что это что-то серьезное? Ками пытается оправдываться, но Аня хватает её, прижимает к стене и шипит: – Ты моя. Я знаю, что ты всегда была в меня влюблена. И юная Ками верит, а потом возвращается в жестокую реальность. В реальность, где нет Ани Щербаковой, а есть только укусы на левом плече и горькие всхлипы по утрам. И осознание того, что вот есть милая Анечка на публике, а есть такая жестокая, властная, которая наматывает волосы на кулак и приказывает подчиняться сквозь боль. Яд медленно и верно растекается по венам, и воздуха снова нет. А потом Анечка окликает ее на тренировке своим взволнованным и заботливым голосом, и спрашивает шепотом: – Ками, у тебя, кажется, синяк на шее. Тебе нужна тоналка? – Ты издеваешься, что ли? – Нет, что... – Иди к черту! – кричит Камила, а у самой в уголках глаз уже поблескивают слезы. За ними хмуро наблюдает Саша, и становится совсем не по себе. Сколько времени прошло с того момента, когда она согласилась на эту авантюру? А сколько прошло с моего признания Валиевой о том, что она любит? Пару месяцев. Теперь всё пошло наперекосяк, Ками и раньше замечала странности в поведении Щербаковой, но сейчас это переходит все мыслимые рамки. Никогда не забыть, как медовые глаза смотрели прямо в наивно распахнутую душу Валиевой. Что она пыталась там найти, тепло, доброту, чужие объятия, горячий шоколад по утрам? Что, черт побери? И не понять, сколько будет продолжаться эта игра, а психика и так пострадала за год "флирта" с Аней. Каждый рана – это улыбка, адресованная не ей, это каждое слово о любви не ей. И Саша, кажется, тут совсем ни при чем. В конце концов, Ками знает, что Трусова сама страдает от этих невнятных перепадов настроения своей девушки, и в курсе об их любовном треугольнике. Не видел только слепой, не обсуждал только немой. *** – У тебя засос на шее, – хмуро говорит рыжеволосая, когда ее девушка заваливается домой. И сразу в ответ ей – мрачный темный взгляд. – И что? – едко выплевывает Анечка в ответ. – И то! – взрывается Саша. – Закрашивай хотя бы следы своих... Саша не успевает договорить, потому что ее схватили за плечи и буквально вдавили в стену, покрывая поцелуями-укусами ее нежную белую кожу. Будут следы. Но сейчас лучше Анечку не останавливать, так как она дрожит от злости и возбуждения, шаря руками по голой спине Трусовой. Нежность губ переходила в больные укусы, страх пополам со страстью затмевал голову, и не было уверенности в том, как закончится этот внезапный порыв. Может, Аня снова оттолкнет её, а может продолжит прямо у долбаной стены. Никогда никакой уверенности не было. Она все перечитала об абьюзерах и об эмоциональных качелях, пыталась найти там их случай. Но что-то не подходило, выпадало из картины, как будто лишний кусочек пазла. Хотя бы то, что Аня искренне не помнила о том, что было в периоды ее "аффекта", и не отрицала сделанное своими руками. С губ сорвался хриплый, приглушенный стон, потому что Аня уже водила языком по ее ключицам, и хотелось просто плюнуть на все сомнения и отдаться этому хаосу, происходящему между ними. Без какого-либо стеснения Саша интенсивно терлась о коленку Ани, которая была между ее ног, а та, в свою очередь, дразнила ее, резко убирая колено. В какой-то момент Саше удалось увидеть Аню: полубезумный взгляд, расстегнутая рубашка, язык, хищно облизывающий свои губы, растрепанные волосы. И было что-то в этом образе надломленное и чужое, что стало даже страшно. Она не была той влюбленной, красивой и живой, с которая знакомилась раньше Саша. Она была абсолютно другой. – Анечка, – тихо позвала Саша, не надеясь ни на что. – Анечка. Щербакова не откликалась, стягивая трусики с Саши, и без каких-либо прелюдий входя двумя пальцами внутрь, попутно наблюдая, как меняются эмоции на лице ее любимой. Сжала другой рукой челюсть, закрывая рот, предотвращая крики. С каждой секундой пальцы двигались все быстрее, добавился третий, а большим пальцем Аня массировала клитор. А взгляд был все тот, чужой. Когда Саша была близка к тому, что она вот-вот кончит, Аня резко вытащила пальцы, заставляя просить о продолжении, что рыжеволосая и сделала. – Хорошая девочка, – ухмыльнулась Щербакова, и снова резко вошла в нее, обхватив ее за шею. Добавилось ещё пару укусов на шее, но было совсем плевать. Саша не хотела вникать. Сашу сейчас всё устраивало. *** – Ты знаешь, я понять не могу, почему Саша то отталкивает меня, то снова ко мне ластится, – пожаловалась Аня Камиле, когда она сидели вдвоем на скамеечке в сквере. – Будто меняет свое отношение ко мне каждый день. Ками хмыкнула. – А ты? – Я? – удивленно спросила Анечка. – Я не меняю. Всё как есть. Я до сих пор люблю ее, и делюсь с тобой, как с другом. – И по-дружески со мной спишь? – горько сказала Ками, потирая виски. Разговор ей уже практически надоел, вся эта двуличность Щербаковой не давала покоя, лишая сна и последних нервов. – Ты о том, что мы с тобой ночевали на сборах? – нахмурила лоб Анечка. В медовых глазах – ни грамма сомнений и стыда. И сердце наверняка не сбивается с ритма так же, как у Камилы, и ей страшно за такое равнодушие. Она всегда надеялась, что это просто идиотский сон, приснившийся ей в ночь на Хэллоуин. Однако синяки на руках говорят о другом. – Мы с тобой позавчера занимались сексом, Ань. Ты ещё меня чуть не убила, пока душила. – Мы что?! – Аня, кажется, захлебывается от удивления и ужаса, и это не раздражает, не бесит Камилу. Она только застывает на скамейке, как изваяние, воздух стал тягуч, холоден, разрезающим легкие вдоль острым ножом. – Ты... не помнишь? – уточняет Ками осторожно, касаясь пальцами ее руки. И понимает: та точно не врёт. В медовых глазах – весь ужас мира, губы бессвязно шепчут, в глазах собирается влага. За несколько секунд она превратилась из немного задумчивой, но нежной Анечки в запуганную, разбитую, потерянную Аню. И теперь, она кажется, просто не знает, как можно все это захлопнуть и жить дальше, как прежде. Не врёт. – Ты расскажешь мне всё? – просит Аня, и ей невозможно отказать. Знала бы Ками, что с тех пор прежней Ани больше не будет. Напоминанием о ее присутствии в жизни стал осколок, засевший где-то внутри и милые сообщения в телефоне. *** – Я ухожу от тебя, – объявляет Саша. За несколько месяцев она превратилась в блёклое подобие себя – апельсиново-рыжие волосы уже давно надо было красить, под глазами черные мешки, пальцы нервно сжимаются в кулаки. Никакие таблетки не помогут. И эти отношения уже давно надо было оставить в прошлом. – Уходи, – безразлично бросила Аня, переодеваясь в костюм для выступления. – Потом все равно вернешься. Как и в сто первый раз. – Тебе совсем меня не жаль? – почти скулит Трусова, пытается уцепиться хоть за какой-то остаток Анечки. – Было бы жаль – давно посоветовала бы тебе свалить, – цедит сквозь зубы ее бывшая любимая девушка. – Мне пора на лед. – Удачи. – Ее желают неудачникам. Мне она не нужна. У бортика Саша встречает Камилу, которая разминается, готовится к выходу после Ани. Серьезная, сосредоточенная, и, видимо, совсем отпустившая Щербакову, за которой она плелась хвостиком столько времени. Надо бы выведать у нее секрет, но Трусовой даже страшно заговаривать с ней – испытывает какой-то стыд и вину, что ли. Поэтому она просто неуверенно начинает: – Привет. Хорошо выглядишь. Ками кивает. – Как она? – Кто? – глупо переспрашивает Саша, хотя знает, о ком идет речь. – Аня, – терпеливо объясняет Ками. – Я имела в виду, как проходит терапия, ты же зна... В этот момент свет гаснет, остаются только прожекторы, и начинается громкая музыка. Первое выступление Щербаковой на льду, суть которого она тщательно скрывала от всех, даже самых близких людей. Говорила, что хочет удивить, что они сами всё поймут. И Саша понимает, что на льду перед ней – образ черного лебедя. И ей отчаянно хочется блевать от внезапного пульсирующего осознания того, с кем она на самом деле встречалась всё это время.