Let me hear you

      — Кенма!       Я подзываю тебя, смотря в сторону. Ты не любишь прямых взглядов. Чувствуешь себя неловко, если кто-то смотрит на тебя в упор. Даже если это я. Особенно если это я. Мой голос излучает ебучее спокойствие, истекает теплом и уверенностью. Пару минут назад я сходил с ума, обнаружив, что упустил тебя из вида, но это не повод волновать тебя, правда? Ты тут же вскидываешься и подбегаешь ко мне так близко, что твои волосы слегка задевают моё плечо. И только потом машешь на прощание рыжему и общительному улыбчивому незнакомцу, с которым только что говорил. Я знаю, что ты по-прежнему принадлежишь только мне. В твоем мире не существует других людей, кроме меня. Сколько бы ни было этих незнакомцев. Или знакомцев, не важно.       Я по-прежнему не смотрю на тебя. Не касаюсь ни рукой, ни даже взором. Ты слишком хрупок. Даже мимолетный взгляд может оставить на тебе след, подобный ожогу. Я знаю, что именно это ты ценишь во мне. Именно поэтому ты сейчас настолько близко, что я чувствую сладкое тепло справа, чувствую твой ирисочий запах, и еле сдерживаюсь, чтобы не дать безумию накрыть меня с головой. Не притянуть тебя к себе прямо сейчас. Не смять твои нежные губы требовательным поцелуем. Нельзя! Я непременно сделаю это немного позднее.       Вечером, когда ты, уставший от людей, растраченный необходимостью контактировать и общаться с ними, расслабленно прислонишься ко мне спиной. Только тогда я, подобно услужливой мебели, приму позу, в которой тебе будет наиболее комфортно. Мои руки опустятся на твои плечи, оглаживая их. Мои губы дотронутся до твоей шеи, не встречая сопротивления.       Ты молчишь и не издаешь ни звука. И я знаю, что именно так ты просишь меня продолжать. Ты почти не шевелишься и только протягиваешь за спину сложенные руки, прося обездвижить тебя еще больше. Хотя, казалось бы, куда больше. Но ты словно хочешь отказаться от самой идеи возможности двигаться.       Я не смею отказать тебе. Ты — весь мой мир, и я ни словом, ни дыханием не позволю тебе испытать дискомфорт. Не получить того, что ты только ни пожелаешь. Я вытаскиваю ремень и стягиваю твои руки так крепко, что завтра тебе придется одеть одежду с длинным рукавом.       — Кенма…       Я выдыхаю твое имя, словно вознося тебе молитву. Спрашивая, что мне делать дальше. Но ты, как истинное божество, снова остаешься безмолвным.       И тогда я теряю голову. Я опрокидываю тебя навзничь, задираю футболку, лихорадочно покусывая соски. Стягивая штаны вместе с бельем.       Ты не сопротивляешься. Твои глаза закрыты. Нижняя губа закушена. Ресницы подрагивают.       Я не отвожу от тебя взгляда ни на мгновение, как бы ни был возбужден. Ты никогда ничего не скажешь. Что именно мне делать, чего делать нельзя, приходится решать за нас двоих. Я знаю все виды твоего дыхания. Я могу определить по еле заметному движению губ, по количеству морщинок в уголках глаз, когда именно мне стоит остановиться. По дрожанию пальцев я понимаю, следует ли мне быть более жестким или добавить нежности.       Сегодня ты требуешь от меня больше, чем обычно. Поэтому я разворачиваю тебя, вжимая лицом в кровать и отвешиваю звучный шлепок по твоей маленькой беззащитной заднице. Твой тихий стон разливается одновременно с розовым цветком на ягодицах. Ты хочешь еще.       Теперь от меня потребуется все внимание, вся концентрация, чтобы не облажаться. Все мои сенсоры работают в экстренном режиме, анализируя твой вид, запах, звуки. Я стал гребаным экстрасенсом с тобой, вынужденным видеть твою ауру. Я — сапер, у которого нет права на единственную ошибку.       Точно рассчитанным движением — это время, это место, эта сила — я наношу еще один шлепок. Твой сдавленный выдох подтверждает правильность моих действий. Моя левая рука скользит вдоль твоего позвоночника вверх и довольно ощутимо обхватывает твою тонкую шею, сжимая её. Ты перестаешь дышать. Страх щекочет твои нервные окончания, обостряя все чувства до предела. Твои руки обездвижены, ты ничего не видишь, тебе трудно вдохнуть воздух. Еще удар — опасно балансирующий на грани, за которой твое лицо может исказиться гримасой боли, и ты оттолкнешь меня. Но я сейчас всего лишь инструмент, безошибочно настроенный на считывание твоих желаний. Я никогда не ошибался.       Довольно грубо я переворачиваю тебя на спину, давая отдышаться. Резко и жестко раздвигаю твои колени максимально широко. У твоего хрупкого тела прекрасная растяжка, и прямо пред моими глазами — точеные контуры твоего возбужденного влажного члена.       По послушному движению твоих бедер, оставшихся раскрытыми и зовущими, я угадываю твое желание. Что же творится в твоей голове, маленький милый извращенец?       Провожу пальцами по кадыку, заставляя дернуться от ожидания, что именно я предприму в следующий момент. Снова сдавливаю твою шею, вынуждая выгнуться дугой, ведь твои руки связаны за спиной, и ты не можешь остановить меня. Такой беспомощный, как же удается тебе так крепко держать меня и за сердце, и за яйца?       Закидываю твою полупрозрачную, словно фарфоровую, ногу с маленькой узкой ступней себе на плечо. Провожу языком по подошве. Ты знал, что у твоих ног сладкий кошачий запах?       Поочередно вбираю в рот пальчик за пальчиком, усердно работая языком. На этих тонких лодыжках прекрасно смотрелись бы кожаные ремни. Пусть будут черные, чтобы оттенить скульптурную красоту твоей кожи. И на запястьях тоже. Тебе понравится, я уверен. Как-нибудь обязательно попробуем.       Твой член дергается в такт движениям моего языка. Но рано расслабляться, мой похотливый котенок. Наша Божественная трагедия еще впереди.       Сбрасываю с плеч твои дивные пяточки и нависаю над тобой, развернувшись лицом к твоему паху. Какому божеству ты заложил душу, чтобы пахнуть здесь яблоками и корицей? Мой напряженный прибор вопросительно трогает твои губы. Ты стискиваешь их и мотаешь головой. Вот как? Тебе все еще не достаточно? Сжимаю зубы на нежной коже в опасной близости от твоих упругих яичек. Ты мычишь и послушно открываешь рот.       Я не даю тебе возможности опомниться, сразу проталкиваясь во всю длину, до самой гортани. У меня не так много времени до того, как ты начнешь задыхаться, поэтому мой член ходит в твоей глотке как поршень, мой язык проникает глубоко в пульсирующее пространство между твоих половинок, мой личный космос. Твои стоны совсем не похожи на протестующие. Когда ты успел стать такой испорченной шлюшкой? Или это я тебя так испортил? Чтобы не пропустить момент, я тоже не дышу все это время, вместе с тобой.       Израсходовав кислород, я отпускаю тебя. Поднимаю, ничего не соображающего, и усаживаю лицом к себе на бедра. Зрачки в твоих приоткрытых глазах настолько расширены, что почти не видно радужки. Так бывает только от нестерпимой боли или под наркотой. Что из этого для тебя я?       Я помогаю тебе определиться с этим, впиваясь ногтями в твои чувствительные после порки ягодицы, и внимательно слежу за твоим лицом, насаживая на себя. Ты с шипением втягиваешь воздух сквозь сжатые зубы. Нажимаю сильнее, пока твои глаза не наполняются влагой. Я знаю, что ты плачешь не от боли. Это слезы осознания, насколько живой и потрясающий наш совместный с тобой мир. Какой он уникальный, созданный только нами, только друг для друга. Как сильно в нем можно отодвинуть границы восприятия. Я — всего лишь твой путь к этому осознанию, твой личный сорт наркотика.       — Боже, Кенма… — я уже не разбираю, где кончается мое тело и начинается твое. Ты — антиматерия, Кенма. Ты готов к полной совместной аннигиляции? Твои губы слишком красные — я же не увлекся без меры, поедая их свои жадным ртом?       — Куро, — первое и единственное слово, которое ты жалобно роняешь, кончая, вжимаясь дрожащим мокрым лицом в мою грудь. Моё имя, упавшее с твоих губ, а вовсе не мой оргазм — вот высшая награда для меня.       Иногда я покрываюсь холодным потом от ужаса, что твои реакции — всего лишь плод моей больной фантазии. На самом деле, ты послушно сносишь все мои издевательства только из страха.       Как бы то ни было, я никогда не отпущу тебя. Я сделаю все, чтобы слышать, как ты зовешь меня, снова и снова. Всегда.