Консультация в обмен на венок

— …В общем, я в замешательстве, Кохаку-чан, — Ген испускает страдальческий, самый тяжёлый вздох из своего репертуара и, широко расставив руки за спиной, задирает голову к небу, слегка щурясь. Ответный недопонимающий, любопытный взгляд Кохаку, сидящей рядом, тотчас пронзает его — почти физически ощутимо. Ген произведённым ажиотажем доволен, но для большего эффекта ждёт ещё несколько секунд, после чего поворачивает в её сторону голову и грустно, растерянно улыбается. Но по-прежнему не спешит объясняться. А куда спешить, в самом деле? Тёплый ветер приятно, успокаивающе обдувает кожу, треплет волосы, одежду, траву, шелесту листьев аккомпанируют птицы. Запах цветов щекочет ноздри, солнце слепит глаза. Ген плавно вытягивает руку, срывая ромашку рядом с ладонью Кохаку, и разглядывает её как что-то внеземное, неизвестное науке, а главное — крайне интересное. Растерянность Гена напускной не была. Хотелось сбежать. Хотя бы от мыслей. Хотя бы отвлечься. — Ген, не тяни, — с лёгким раздражением торопит Кохаку. Ген снова поднимает на неё взгляд: нетерпеливый блеск в голубых глазах, чуть нахмуренный лоб, поджатые губы… Собранные в хвост растрёпанные, непослушные светлые волосы. Почти как у Сенку. — Кохаку-чан… — может, сбежать — правда хорошая идея. Слова сначала просто не идут на ум, потом и вовсе застревают в глотке, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Наконец, Ген прокашливается и судорожно, осторожно произносит: — Скажи, а тебе кто-нибудь… Нравится? — Нравится, разумеется! — восклицает Кохаку, и Ген улавливает нотки удивления, но не успевает даже подумать об этом её «ком-то», как она продолжает: — Ты вообще видел, какую мне старина Касеки катану выковал? — и, не дожидаясь ответа, разворачивается, чтобы достать оружие из ножен. Ген смеётся. Возможно, смех его вот-вот перерастёт в истерический. — Не надо, Кохаку-чан, я видел… Сенку-чан рассказывал, что хочет подарить тебе новую катану, мол, старая не такая красивая, не такая острая, была сделана наспех и бла-бла-бла, и показывал мне наброски… — он замолкает, погружаясь в эти воспоминания. Как бы он ни любил Кохаку, но тогда его охватила зависть: значит, как Гену бутылочку колы, так «отвали, некогда», а как Кохаку катану, которая у неё и так есть — раз плюнуть, получите-распишитесь! Но сейчас, видя, как подруга светится от счастья, он может лишь улыбаться ей с лёгкой, как он надеялся, еле уловимой грустью. — Свет моих очей, похоже, ты меня не совсем правильно поняла. Кто-то, а не что-то. Человек. — А… Тогда, наверное, нет. — А Сенку? — Ген тут же корит себя. Он не хочет знать ответ на этот вопрос. Возможно, только если ответом будет «нет». — Сенку всем нравится! — твёрдо заявляет она, и Ген снова улыбается, уже теплее. — «Нравится» в плане… — он нежно поглаживает лепестки ромашки, — Хотеть проводить больше времени с человеком, касаться его… Ну там, знаешь… Держаться за руки, обнимать, целовать… И рядом с ним ощущение… Бабочек в животе? — Голод, что ли? — Нет, Кохаку-чан! — Ген подносит ладонь к лицу и хихикает в неё, после чего снова переключается на цветок, прогоняя тревожные мысли о том, что Кохаку может вообще не понять его, высмеять, а то и вовсе возненавидеть и разорвать общение. — Это выражение такое… Из нашего времени. Это… Радость, когда видишь человека? Счастье. Хочется подойти к нему, обнять и… Не только обнять, на самом деле. Разум затуманивается, дыхание перехватывает… — он вздыхает, жмурится. Звучит-то красиво, нежно и легко, но проблем куда больше, чем этого самого счастья. Обратную сторону медали, полную загонов в стиле «а что, если», в отдельных случаях — попыток подавить чувства, показывают слишком редко. — Любого человека? Никогда такого не было. Со мной что-то не так? — Всё с тобой так, душа моя. Просто ты ещё, похоже, не влюблялась. Ген пристально смотрит на неё, прямо в глаза, надеясь, что она поймёт намёк. Если не поймёт, он решил, что увильнёт от объяснений. Прямо говорить не хотелось. Даже самому себе признаться тяжело. Кохаку растерянно моргает. Ген снова задирает голову к небу и считает: «До осознания три, два»… — Погоди… Хочешь сказать, что ты… Влюбился? — её искреннее удивление с капелькой воодушевления вызывает истерический смешок. — Смотри, какие облака красивые, Кохаку-чан… Вот это, — он тычет указательным пальцем свободной от цветка руки в ясное небо, — похоже на собаку… Кстати, тебе нравятся собаки? Если бы ты знала, сколько существует пород, то есть видов… Я вот в детстве хотел… Он не замечает, как Кохаку приближается к нему, и потому испуганно вскрикивает, когда та хватает его за плечи и опрокидывает на траву, прижимая и нависая так, что обзор практически полностью закрывается. Ладони рефлекторно сжимаются, и он случайно мнёт цветок, возмущение так и рвётся наружу, но Кохаку, победно улыбаясь, опережает: — Про собак ты мне потом расскажешь. И на облака потом посмотрим. Не увидишь их, пока не расскажешь! Считай, что они в заложниках. — Она ждёт. Ген не отвечает. Жарко. Он чувствует, как кровь прилила к лицу. Неловко: не из-за того, что Кохаку так жестоко напала на него, а из-за вопросов, на которые она хочет получить ответ. А если Кохаку хочет — Кохаку получает. Любой ценой. — Ну? Кто это? — Кохаку-чан, милая, ты совсем лишаешь меня выбора. Ну кто так делает? — нервное хихиканье, попытка отшутиться, оттянуть крах. Безуспешно. Кохаку тверда так же, как её воля, как огранённый алмаз. — Это жестоко, постыдись! Проси прощения! — Перед смертью не надышишься! Услышать эту фразу Ген не ожидал. Удивление чуть притупляет его панику, он разжимает пальцы, выпуская ромашку. — Сенку так говорил, — довольно объясняет она, но тут же с тенью волнения спрашивает: — Я же правильно использовала?.. — Сенку… — задушенно вторит Ген, не слыша всё, что было сказано дальше, и поворачивает голову набок, разглядывая окружавшие их полянку деревья. Из закромов подсознания вылезает некогда задушенное раздражение. Из каждого камня треплются про Сенку! Какой он хороший, как сильно все его любят, как много девушек хочет быть с ним!.. Ген фырчит под нос, чтобы Кохаку сочла это за выдох или чих. А он, видимо, никто, так, просто бесплатный раб. Зачем он нужен, когда есть Кохаку, Рури, Берри, Бирюза, Рубин, Сапфир, Гранат и остальные, и какие у него вообще шансы с такой-то конкуренцией? Статус менталиста, оправдывая себя, голосом разума твердит, что это нездоровая ревность, что человека, как бы ни хотелось, нельзя посадить на цепь и поставить своё клеймо, присвоить и не подпускать к другим людям. Гормоны явно не согласны: Ген кипит всё сильнее, не в силах унять эмоции и желания, ещё немного — обожжёт Кохаку. А Кохаку смотрит всё так же любопытно и выжидающе; переспрашивает, не получив удовлетворившего бы её ответа: — Что «Сенку»? Ген, собирайся с мыслями быстрее! Собраться с мыслями у Гена не получается. Ни после того, как он потряс головой, ни после того, как сжал и разжал кулаки раз по десять каждый, ни по истечении, по ощущениям, невероятно большого промежутка времени. Хаос в голове. Шторм. Вакханалия. Анархия. Какофония противоречащих друг другу фраз, от «да пошло всё к чёрту» до «решить проблему как можно скорее», от «признаться Сенку, и будь что будет» до «сбежать куда-подальше, чтобы больше никогда его не видеть и, соответственно, никогда не выдать себя». Броуновское движение. Ген всё же позволяет себе надеяться на то, что, если он будет молчать, Кохаку сдастся и отпустит его, прекратив допрос. Вдох. Выдох. Он проводит пальцами по траве, вслушивается в щебет птиц где-то над их головами, совсем рядом. Надежда погибает последней. Здравый смысл погибает первым. Здравый смысл из последних сил кричит о том, что лучше, как минимум безопаснее рассказать Кохаку, что она имеет право знать, что она может помочь, что нельзя всё держать в себе, что шанс не может быть нулевым, ибо Ген не знает ни ориентацию Сенку, ни того, нравится ли ему кто-то… И Ген, за неимением варианта лучше и надёжнее, прислушивается. Тяжело вздыхает, поворачивается к Кохаку, анализируя выражение её лица; понимая, что его не отпустят, выдаёт нарочито саркастично, язвительно, лишь бы скрыть собственное смущение: — Ответ на твой вопрос, — и, не сдержав маску, отворачивается снова. — А теперь отпусти меня, пожалуйста… И вообще, из-за тебя, бесстыдницы, я помял ромашку. Разве тебе её не жалко? Лучшая защита — нападение. Подло, но действенно. Кохаку, опешив, отползает в сторону. Ген садится рядом с ней, вдруг притихшей, опасаясь смотреть на неё даже краем глаза. — Ген, ты не шутишь? Я вообще тебя правильно поняла? — непривычно слышать её шок и осторожность. Хочется заткнуть уши. — Да, Кохаку-чан, похоже, я гей. Я понимаю, что у вас так наверняка не принято, противоестественно и всё такое, поэтому пойму, если это вызовет у тебя отвращение и ты… — Постой-постой, — она выставляет перед собой ладони, прерывая лепет Гена, — ты… Кто? В смысле «противоестественно»? Как ты вообще можешь вызвать у меня отвращение? Я тебя не понимаю. Ген открывает и закрывает рот, как выброшенная на сушу рыба, не зная, что на это ответить и как реагировать. — Получается, ты… Что тебя тогда удивило? — он срывает ещё одну ромашку и прокручивает в слегка дрожащих пальцах. — А это я тебе пока сказать не могу. Сам скоро узнаешь. — Кохаку ехидно улыбается ему, подмигивает и ложится спиной на траву, подложив руки под голову. Ген позволяет себе выдохнуть почти расслабленно. Основная угроза миновала, он не лишится ни жизни, ни подруги. Скорее всего. — То есть мне ты в глотку вцепилась и не отпускала до тех пор, пока я не выдал тебе свою тайну, а как твой секрет — ротик на замок, ключик в мусорку? — он подбирает тот цветок, который был сорван первым, и кидает в Кохаку, всё ещё смотрящую на небо. Прямо на голову. — Так не делается, любовь моя. — Не ты ли мне недавно говорил, что чужие секреты выдавать нельзя? — она хмыкает, вслепую бросая цветок в его сторону. Не попала. Ген по голосу слышит, что она улыбается, и оттого улыбается шире. — Кстати, ты мне так и не объяснил, с чего так завёлся. Я слушаю. Улыбка тут же сходит на нет. Он неспешно рвёт все ромашки, до которых дотягивается из сидячего положения, складывая в одну кучку перед собой. Когда кучки оказывается недостаточно, он поднимается на ноги, медленно потягивается, задерживает взгляд на небе, на пухе облаков, угадывая в них предметы, на деревьях, кустах, потом оглядывается в поисках наиболее благополучного места для сборки цветов и так же медленно к нему направляется, с каждым шагом всё больше и больше опасаясь, что через секунду Кохаку сорвётся с места и снова повалит его на землю. Но Кохаку ждёт с поразительным терпением. Ген неуклюже плюхается на траву в десяти шагах от неё и тянется к цветам. — Я имел в виду то, что мне нравится парень, — наконец отвечает он. — И что? — Кохаку приподнимается на локтях, и Ген видит морщинки на её лбу. — Ну… У нас это считалось противоестественным. Я же не девушка, мы не сможем… Продолжить род. — И что? — Да в смысле «и что», Кохаку-чан? — постепенно возвращается паника. Кохаку смотрит всё с тем же недопониманием. Ген копается в собранных ромашках, ища с наиболее длинным стеблем и, выбрав, начинает плести венок — лишь бы занять руки и голову, не смотреть на Кохаку. — Ты ведь любишь его, — услышав, что Кохаку садится, он всё же на несколько секунд поднимает на неё взгляд. Она явно что-то недоговаривает. — Это главное, тебе не кажется? Плохо, когда чувства навязывают, когда заставляют любить человека! Я ведь говорила тебе, как ненавижу этот дурацкий обычай выдавать жрицу замуж за победителя турнира? Ты должен понимать! Мы оба понимаем. Слышать подобное от Кохаку приятно, но довольно неожиданно. Дышать становится ощутимо легче, свободнее, дрожь в пальцах уменьшается, и тонкие стебельки перестают выскальзывать из пальцев. Плетение выходит ровнее — это не может не радовать, и Ген слабо улыбается. — Я, конечно, не могу знать, как там у вас всё было и почему, но, если тебя это успокоит, то Сенку говорил, что «в любви к своему полу в сущности нет ничего плохого и противоестественного, а люди делали поспешные выводы и отказывались видеть дальше своего носа из-за нехватки знаний и неготовности их получать», — она поднимает указательный палец вверх и немного меняет голос, подражая Сенку, и эта нелепая пародия вызывает у Гена невольную улыбку. — Ну, может, не слово в слово, но суть ты уловил. — Погоди, — осознание вдруг бьёт электрическим разрядом, Ген вздрагивает, выпуская венок из рук, и три ромашки, вплетённые последними, отвязываются. — Сенку сказал? — Не понимаю, что тебя так удивляет, — непринуждённо хмыкает Кохаку, снова укладываясь, — Слушай, а ты был прав. Облака красивые. Ген хочет спросить, в каком контексте Сенку это сказал, и почему именно Кохаку, а не ему, но вместо этого лишь подбирает недоплетённый венок, оставшиеся цветы, перетаскивает их в кучку около Кохаку, укладываясь рядом с ней. Ветер немного усилился, стал холоднее, а облака теперь несутся быстрее. Было что-то расслабляющее, греющее душу в том, чтобы лежать здесь вдвоём, подальше от деревни, в том, что тишину нарушают лишь симфония леса и их размеренное дыхание. — Это облако похоже на сердце… — Ген показывает пальцем, пусть и сомневается, что Кохаку видит. — Что мне делать, Кохаку-чан? — Поцелуй его, — отвечает она, ни секунды не думая. Ген давится воздухом. — Нет… Кохаку-чан, солнце, это слишком. — Почему? — Как минимум потому, что я не знаю его мнение по поводу… Этого всего. Я не знаю, какая у него ориентация, не знаю, кто я ему… Вообще, мне кажется, его сердце занято наукой, мне нет там места, да и в деревне столько девушек, и других парней тоже, почему… — Сам сказал, что не знаешь его мнение, и сам же накручиваешь, — ворчливо перебивает его Кохаку. — Я просто обдумываю все возможные варианты! Ты ведь тоже не знаешь, да? — она молчит. Ген не может разглядеть выражение её лица. — Нет, я не могу. Если он окажется против? — Как минимум, ты можешь спросить у него, против ли он, а уже потом действовать. — А как максимум? — Извиниться, если он окажется против, и больше так не делать? Или, в конце концов, соврать, что поспорил со мной. — Да он ведь меня за такое и в кислоте искупать может! И вообще, как ты себе это представляешь? — Что представляю? То, как тебе от него влетит? — Да нет же, Кохаку-чан! Как мне ему сказать об этом! — Ты можешь подарить ему венок. Или ещё что-нибудь. Вот тебе и повод поговорить. Ген берёт почти доплетённый венок в руки, поднимает над головой, разглядывая, обдумывая идею. Этот однозначно недостаточно хорош. — Этот можешь отдать мне, — как бы невзначай бросает Кохаку. — Сплетёшь получше, пока я его приведу, у вас обоих ведь выносливость ленивца, так что, думаю, времени тебе хватит. И вообще, ты хотел рассказать мне про собак. — Приведёшь… Сегодня? Я не готов! — А чего готовить? Три слова без репетиции сказать не сможешь? — Знаешь, кажется, в первую очередь мне стоит сказать ему, что ты не совсем правильно используешь слова, которым он тебя учит, — недовольно бормочет Ген, усаживаясь и пододвигая к себе ромашки, стараясь игнорировать беспокойство. — Не к месту? — Против меня! И он, сдавшись, рассказывает обо всех породах, которые только знает, от внешности до повадок и каких-то случайных фактов. Кохаку слушает внимательно, время от времени восхищённо охая и с сожалением говоря, что она таких собак на своём веку, к сожалению, вряд ли увидит, а вот ему в этом плане повезло. Ген обещает, что, если собак они не выведут, то снять окаменение с человека, способного их реалистично нарисовать, или создать с помощью компьютерной графики, или сделать макет, игрушку… Сенку найдёт способ. Ген в него непоколебимо верит, и готов вселять эту веру чуть ли не в каждого встречного. Пусть восхищаются им, в самом деле, он это более чем заслуживает. — Кохаку-чан, поднимись, пожалуйста, — Ген встаёт возле неё, безмятежно лежащей, пригретой солнцем, оглядывая готовый венок в своих руках. Она тяжело, лениво вздыхает, но всё же поднимается. Ген надевает венок ей на голову и крепко обнимает. — Спасибо тебе. Кохаку обнимает в ответ в несколько раз крепче, будто намереваясь сломать ему пару-тройку рёбер. — Эй! Раздавишь! — он смеётся, и Кохаку подхватывает. Настроение улучшилось. Думать о предстоящем разговоре с Сенку и его возможных последствиях не хочется. Но вот Кохаку уходит, бросив напоследок «всё будет хорошо». Во «всё будет хорошо» Ген не верит уже давно. У него в запасе максимум два часа. Этого вполне достаточно, чтобы уйти глубже в лес и затеряться там, так, чтобы никто не нашёл. Однако он из последних сил берёт себя в руки и отправляется на поиски самых красивых, аккуратных ромашек на полянке. Увидеть Сенку вне работы хочется. И поговорить о чём-то кроме дел тоже хочется. Не хочется выдавать себя с потрохами, признаваться страшно. Может, Кохаку права, и стоит правда разобраться во всём сейчас, а дальше жить спокойно, зная хотя бы, на что можно рассчитывать? Горькая правда, а не сладкая ложь. Но через полтора часа ни Сенку, ни Кохаку не появляются. Ещё через полчаса тоже. Постепенно смеркается. Вдалеке стрекочут сверчки. Ген волнуется, что неправильно определяет время по чёртовому солнцу, что с ними что-то случилось, что Сенку не хочет его видеть и он вообще зря ждёт. Неподалёку шуршит трава, отвлекая от размышлений, вскоре вырисовывается силуэт. Узнаваемый. Один, без Кохаку. Ген думает, что, наверное, лучше бы он не пришёл вообще. Все слова в мгновение ока вылетают из головы, решительность испаряется, руки дрожат, с трудом удерживая несколько раз переделанный венок. Бежать поздно. — Здоров, — Сенку подходит почти вплотную, и Ген только тогда замечает, что тот держит обе руки за спиной. — Извини, что задержался. Неожиданно изменились планы… Ну так, Кохаку сказала, что ты хотел меня видеть? — А, да… Это тебе, — Ген осторожно, но быстро, чтобы не успеть передумать, надевает на его голову венок, как бы случайно поглаживая волосы одними подушечками пальцев. Сердце кольнуло. Растерянность на лице Сенку окончательно вышибает из него дух. — Спасибо? — но он собирается куда быстрее, и вот уже протягивает ему небольшой свёрток. — У меня тоже для тебя кое-что есть. Вообще, я хотел отдать тебе это чуть позже, но тут заявилась Кохаку и поторопила меня, и я решил… Что сейчас правда самое время. Ген аккуратно разворачивает. От вида колоды карт и бутылки колы улыбка расплывается по лицу, тревога уходит, и кажется, что всё не так уж и ужасно, особенно когда на расстоянии вытянутой руки стоит сконфуженный Сенку в его венке.