Леви больше не страшно

Вылазка была короткой и прошла на удивление спокойно, почти без потерь. Погода всю дорогу стояла ясная и тихая, даже жаркая. По дороге от Стен в лес Леви с удивлением прислушивался к ощущениям. Сначала — тепло на коже, затем оно медленно превращается в жар, начинает давить на виски и лоб, дышать медленно делается все тяжелее и тяжелее, медленно проступает пот на шее и вдоль кромки волос… Тц. Мерзко. А ему еще титанов резать, наверняка взмокнет еще больше. Интересно, какой пижон придумал даже в жару таскать на себе эти куртки? Смит, может быть? Леви коротко ухмыльнулся. Он бы не удивился. Быстро, чтобы не тратить время и внимание, мазнул взглядом по небу — и обжёгся об его яркую лазурь. Странное чувство: воздух горячий, такой, что кажется, будто это само солнце разрослось по небосклону, заполнило его от края до края, а на самом деле солнце — это всего лишь пятачок размером с донце от чашки высоко в небе. И от такой мелюзги — столько жара? Насколько же оно горячее? Под рёбрами больно сжалось. Изабель бы понравился такой яркий, солнечный день. Запрокидывала бы голову, сцепляла пальцы на затылке, жмурилась от яркого света, чуть не мурлыкала, как довольная кошка: «Как ярко! Как жарко… Братик, ты мог себе представить, что наверху бывает так жарко?» — «Глупый ребенок, мы на вылазке, а не на отдыхе, соберись и смотри по сторонам» — «Не занудничай, вокруг ни одного титана!» — и смешно надула бы губы, и нарочно подвела бы лошадь поближе только для того, чтобы ткнуть его пальцем в бок. Нахмурившись, Леви резко толкнул пятками лошадь, переходя на спорый галоп. Хватит пялиться на солнце, как деревенщина. И расцарапывать старую рану — тоже хватит. И так болит. После смерти Изабель и Фарлана прошло несколько месяцев. Леви остался в Разведкорпусе, как и решил. Потихоньку обустраивал жизнь на поверхности. Откладывал деньги, чтобы переселиться из казарм в нормальную человеческую квартиру — делить быт с толпой мужиков, которые мало того, что его лично не переваривают, так еще и воняют хуже своих же лошадей, совершенно не хотелось. Недавно прошелся по магазинам и накупил хорошей, красивой одежды: из униформы он вылезал при первой же возможности, надевал только на тренировки и вылазки, когда без нее было не обойтись. Во все остальное время — привычные рубашки, пиджаки, классические брюки и хорошо отчищенные ботинки. Униформа слишком заметная, униформа накладывает слишком много обязательств, униформа прочно ассоциируется с подчинением, в конце концов. Если Леви остался в Разведкорпусе — это еще не означает, что он будет всю жизнь теперь ходить строем и прикладывать кулак к груди вместо «здрасьте». Еще — прошелся по Митре и Стохессу в поисках хорошего чайного магазинчика. Нашел несколько, но нормальный чай продавали только в одном, в остальных будто сорняки возле свалки понадергали и заварили. Договорился с одной женщиной с рынка, что будет каждую неделю брать у нее корзину яблок — для лошади. Изначально планировал, что только для своей, но потом подумал, покосился хмуро на кучку сослуживцев в углу конюшни и поставил корзину возле входа, чтобы все могли взять. И сходил договориться по-новой, на несколько корзин, чтобы всем хватило. Отношение к нему постепенно теплело. Разведчики привыкали, да и Леви сделался гораздо менее конфликтным, понимая, что с этими людьми ему уживаться еще долго. И, к тому же… Стоит ли отравлять себе жизнь ссорами, если какая-нибудь резкость или грубость вполне может стать последним, что ты этому человеку скажешь, и извиниться уже не получится? Или, возможно, это просто апатия. После смерти Фарлана и Изабель у Леви не то чтобы были силы на чувства вообще. Часто после вылазок, где он, не жалея себя, лез в самое пекло и вытаскивал оттуда товарищей, даже если накануне дело чуть не дошло до мордобоя, спасенные или просто впечатлившиеся приглашали его к столу за ужином, угощали пивом, подходили, хлопали по спине, благодарили, явно пытались завязать знакомство получше… Леви отвечал сухо и холодно, а порой и вовсе молча уходил, прекрасно понимая, что оскорбляет человека хамством — и от него отставали. Мол, солдат-то он, может, и хороший, но как человек — полное дерьмо. И слава богу. Эрвин сказал, когда Леви размазывало по мокрой земле от боли и лютой, сумасшедшей вины: не жалей. Решение наделяет смыслом только следующее решение, сделанное на последствиях предыдущего. Это… утешало. Немного. Но все-таки утешало. Если опираться на слова Эрвина, то — Леви долго думал об этом после, вертел так и эдак, как головоломку, вглядывался в эти слова, вслушивался, позволял им дружеской рукой лечь на сердце — получается… Смерть Изабель и Фарлана не была напрасной. Она привела к тому, что он остался здесь, в Разведкорпусе. Привела к тому, что чуть меньше этих огромных, бессмысленных, вечно голодных тварей будет ходить по земле, потому что Леви не успокоится, пока они все не передохнут. Привела к тому, что теперь в руках у людей, которые хоть что-то делают для того, чтобы никто больше умирал в пасти титана, не стоял на коленях в крови, грязи и слезах над трупами самых любимых и близких — теперь у этих людей есть оружие в его лице. Леви не прочь быть оружием, лишь бы вся эта дрянь, наконец, хоть когда-нибудь, хоть после его смерти, но закончилась. Смерть Изабель и Фарлана не была напрасной, да, и от этого становилось чуть легче дышать, чуть легче смотреть на небо в краткие, сияющие мгновения, когда они вырывались из-под гнёта Стен навстречу зелени и лазури. По крайней мере, Леви всё ещё чувствовал, что достоин смотреть на эту лазурь, даже несмотря на то, что не спас, не уберег, ошибся. И за это Леви готов был сказать Эрвину Смиту искреннее «спасибо». Но пустоту под рёбрами даже это не заполняло. Леви жил довольно спокойной жизнью. Не устраивал истерик, не выл от боли (хотя порой хотелось — когда, машинально поворачивая голову, натыкался на пустоту там, где привык видеть дружескую улыбку), вполне нормально функционировал. Просто ни с кем не сближался ближе прохладного нейтралитета. Правда иногда его не спрашивали. — Отличный денек, чтобы поймать парочку титанов! — жизнерадостно провозгласила Ханджи Зоэ, легко поравнявшись с ним. — Ждите меня, титаны, я уже иду! Иххха, наконец-то у нас вылазка! — Просто представить не могу, что может быть лучше этого… — мрачно пробурчал Леви. — Вот именно! Я знала, что ты меня поддержишь! Чёрт побери, какая же доставучая, раздражающая, нахальная, болтливая, в каждой бочке затычка, способная куда угодно пролезть без мыла, не понимающая не то что намеков, а даже откровенного посыла нахрен, двинутая на всю голову на своих титанах, громкая, сумасшедшая, упёртая, ненормальная… Какого чёрта — нет, вот Леви просто интересно, серьезно! — весь Разведкорпус уже записал их в приятели?! Да, за последние недели Леви говорил с ней больше, чем со всеми остальными разведчиками вместе взятыми, но вообще-то это Очкастая возле него постоянно отесывается. Потому что, видите ли… — Четырехглазая… — мрачно прорычал Леви, отрываясь от идеально отполированной столешницы. Шла уборка, и Очкастая решила, что он — ее напарник. По мнению Леви, они просто убирались рядом. А если еще точнее, то убирался он один, пока Очкастая трещала без умолку вот уже битый час. — Какого чёрта ты ко мне прицепилась? Ты не видишь, что я не хочу с тобой разговаривать? Иди и найди кого-нибудь, кто хочет. — Это ты пока не хочешь. А потом захочешь. Не отпирайся, ты уже ко мне привык, следующая стадия — дружба! Леви скептично дёрнул бровью. Звучало так, будто Ханджи решила его подрессировать, как… не собаку даже — как хомячка. Леви чертовски не нравилось быть хомячком. Так что он поинтересовался почти ласково: — С какой это радости? — Во-первых, ты мне нравишься. Тц. Отлично, этого не хватало. Пусть засунет свое «нравится» поглубже в задницу. — Во-вторых… — Ханджи все еще улыбалась, но глаза сделались неожиданно мягкими и серьезными. — Мы похожи, скажешь — нет? — Чем это? — Мы оба отличаемся, — прозвучало спокойно и просто. — Ты из Нижнего города, а все остальные с поверхности. Мне нравятся титаны, а все остальные их ненавидят. Мы оба можем нарушить правила, если посчитаем, что так надо. Мы оба не боимся титанов. — Она чуть помолчала. Голос сделался задумчивее, тише. — Нас обоих считают странными. Странные должны держаться вместе, а? Леви бы предпочел, чтобы она держалась от него подальше, но, похоже, если Ханджи Зоэ вбила что-то в свою безумную лохматую голову, то не выбьешь и клином. И прямым приказом не приближаться. И мертвым молчанием на протяжении недели (Леви тоже умел быть упрямым). И откровенной грубостью. И… В общем, в последнее время Леви просто смирился. Если Четырехглазой очень нужен рядом человек, который по большей части молчит или язвит — ну, что ж, ее проблемы. Леви не строил иллюзий насчёт себя: он умел быть верным другом, заботливым, внимательным, надежным… Но характер у него тяжелый. Молчаливый, угрюмый, и даже теплые чувства он выражает через грубость: в Нижнем как-то неоткуда было научиться сюсюкать. Даже Фарлан и Изабель не сразу к нему привыкли, а уж теперь, после их… это слово до сих пор давалось Леви через ком в горле… после их смерти — терпеть его сделалось еще труднее. Так что на месте Ханджи он бы не захотел иметь с человеком вроде себя самого ничего общего. Но не его печаль, если у Очкастой такие странные вкусы, верно? Пусть отирается рядом, если уж так приспичило. Но уже через несколько часов Леви серьезно об этом пожалел. Когда они возвращались с вылазки, небо заволокло тяжелыми тучами, пошел дождь. Леви нахмурился, глубже надвинул капюшон на глаза и полностью сосредоточился на том, чтобы не потерять спину ехавшего впереди товарища в сером тумане. Тогда тоже шёл дождь. Холодный, проливной, мерзкий, превращающий землю в жидкую грязь, в которой вязли ноги, в которую впитывалась кровь… Леви ниже опустил голову, пристально вглядываясь в капельки на лошадиной гриве, сделал глубокий вздох, успокаивая ноющую боль в груди… Но тут над головой оглушительно громыхнуло. — Твою мать! — Леви невольно дернулся, схватился за рукоять клинка, бросил дикий взгляд наверх. Титаны?! Как они умудрились подобраться так близко, и никто не заметил?! — Что это за хрень?! И вот надо же было в этот момент оказаться рядом с ним именно Ханджи! — О-о-о, как ми-ило! — пропела она весело и пихнула его в бок. Леви от испуга даже не успел огрызнуться. — Коротышка боится грозы? Не бойся, мамочка Ханджи подоткнет тебе одеялко! — Г…розы… Он резко стер с лица капли. Точно. Гроза. В книжке читал: гроза, дождь, молния, гром… Просто под землей молнии не увидишь, а гром если и долетал до Нижнего города, то очень, очень отдаленно, если только нарочно вслушиваться или дежурить возле лестниц — обычно его глушили другие звуки. Фух, господи… Просто гроза. А ты чуть в штаны не наложил, позорище. Хорошо, что другие не увидели и не услышали, наверняка неделю бы потешались. Если только Четырехглазая не расскажет… Леви поймал ее взгляд. Через залитые дождем очки и капюшон не рассмотришь, но девчонка уже не улыбалась. — Эй, коротышка? — окликнула обеспокоенно. — Ты в порядке? Ты что, правда испугался? — Поразительно, как с такими мозгами ты догадываешься снимать штаны, прежде чем посрать, Очкастая. От души хотелось толкнуть пятками лошадь и вырваться вперед, чтобы добраться уже, наконец, до базы или хотя бы отделаться от Четырехглазой, но Леви не стал. Просто до самого дома не проронил ни слова. Добравшись до дома, Леви с наслаждением стащил с себя мокрую одежду, тщательно выстирал (вообще у них была прачечная, но стирка его успокаивала), развесил сушиться, а сам переоделся в сухое, взял с кухни свою порцию и отправился ужинать в укромное местечко — к окну в самом конце коридора. Там был широкий подоконник, на котором спокойно разместилось бы человека три, не меньше, и оттуда его совершенно не было видно даже с улицы. Леви с его нежной любовью к дружеским компаниям и шумным посиделкам уже собрал коллекцию таких мест. Его любимое было на конюшне, но сейчас там наверняка холодно. Вот поест — и пойдет проверять, как там лошади. Горячая еда, сухость и хорошо разогретое молоко (чая оставалось чуть-чуть, на последнюю заварку, так что Леви экономил) отогнали прочь дурное настроение. Леви с облегчением откинулся спиной на стену, рассеянно скользя чуточку хмурым взглядом по мокрому двору. Меж бровей пролегла глубокая складка. Ладно, может быть, он слишком грубо обошелся сегодня с Четырехглазой. И сегодня, и… И вообще, в принципе. То есть… Да чёрт вас всех дери! Леви резко провел ладонью по лицу, хотя оно давно уже высохло. Очкастая сама ему навязывается, ладно? Он сотню раз во всех возможных выражениях дал ей понять, что не хочет ее общества ни в каких видах, но она продолжает к нему лезть. С какой радости ему ощущать себя перед ней виноватым? «Нас обоих считают странными. Странные должны держаться вместе». Вместе… Четырехглазая постоянно рядом. Если не совсем уж близко, то все-равно где-то поблизости — так, что видно лохматую голову и бешено мелькающие туда-сюда в бурной жестикуляции руки, слышно громкий голос и воистину оглушительный смех. С ним она тоже трещит без умолку, и, если честно, в последнее время это даже стало немножко увлекать. Она веселая. И искренняя. Местами у виска покрутить охота от ее искренности, конечно, но… Леви как-то уже привык слушать ее голос. Привык, даже когда она говорит не с ним. Привык следить, чтобы эта чокнутая не сломала себе шею дома, пока болтает о чем-нибудь и машет руками вместо того, чтобы смотреть под ноги, и не залетела прямо в пасть титану на вылазках. Привык видеть ее рядом хоть краем глаза, и пререкаться с ней, и обмениваться колкостями. Ханджи на них никогда не обижалась. Леви всегда думал — потому что она в принципе непрошибаемая и нахальная, и если вбила себе в голову что-то, то хоть кол на голове теши, но… Может он ошибался. Может, она просто понимает его странный, мрачный юмор, и он ее искренне забавляет. Глупая Четырехглазая. Взгляд Леви еще больше потяжелел. Вот ведь блять. Говорил же себе: не привязываться, не лезть снова в это болото, потом опять будет больно, опять сердце расколошматит на куски, опять сатанеть от ярости, а потом заталкивать вглубь боль и горе, и двигаться дальше, потому что не то время, не то место, не тот мир, чтобы оплакивать своих мёртвых, и даже на могилу цветы не принести. Это ведь всегда происходит, Леви. Ты привязываешься — тебя бросают. Всегда, тем или иным путем, по своей ли воле, как ублюдок Кенни, или не по своей. Но это всегда происходит. Никаких исключений. И здесь его тоже не будет, особенно учитывая, насколько Очкастая двинутая на своих титанах. Леви не удивится, если она добровольно залезет к какой-нибудь твари в глотку, чтобы посмотреть изнутри, как устроен желудок. Ты ведь с самого начала обо всем этом знаешь, болван. Так какого же чёрта… — Коротышка! Почему-то даже не удивившись звуку ее голоса, Леви поднял тяжелый взгляд, уже готовый съязвить: «Вот прямо умеешь ты момент выбрать, Четырехглазая»… Но пораженно застыл. Стоп. Стоп-стоп. Мокрая насквозь униформа, с сапог течет грязь, волосы липнул к лицу, линзы очков явно только что неопрятно протерты. Она что, не переоделась после вылазки? И какого хрена она выглядит так, будто только что с нее вернулась, хотя они все уже час как дома? Только не говорите, что она полезла к титанам в одиночку, это даже для Очкастой… Хотя нет — для нее как раз в самый раз! — Что ты опять натворила?! — А? В смысле? Ничего, я просто ездила в Митру, ты представляешь, в нашей библиотеке нет ничего про грозы, это просто возмутительно! Чего, блять?! Грозы?! Какие еще… Грозы?! Леви в шоке распахнул глаза. В груди вдруг стало горячо, как уже несколько месяцев не было. Ханджи бесцеремонно плюхнулась на подоконник с ним рядом, благополучно заляпав грязной водой с плаща, и распахнула перед ним книгу. На удивление сухую, в отличие от всей остальной Четырехглазой. — Смотри! — затрещала с энтузиазмом, словно в мире не было ничего более интересного. — Я решила тебе рассказать, почему происходят грозы, чтобы тебе было не страшно! Так вот, смотри: горячий воздух поднимается вверх, потому что он очень легкий. Там, наверху, он застывает, но поток холодного воздуха сверху не прекращается, поэтому образуются облака! А внутри облаков — влага! И она проливается обильным дождем! Поэтому самые сильные грозы — после жарких дней, понятно? Леви сам не заметил, как подался к ней ближе, вглядываясь в книгу. Ханджи рассказывала, захлебываясь от нетерпеливого интереса, с горящими глазами, яркими, тёплыми, как крепко заваренный чай, размашисто жестикулируя свободной рукой, и это… завораживало. От камня за спиной, от окна, где все еще бурно лил дождь, больше почему-то не тянуло холодом. — Так, а молния почему? — А вот тут вообще непонятно! Похоже, у нас пока нет оборудования, чтобы достаточно это исследовать. Но точно понятно, что молнии невероятно горячие. Они буквально взрывают воздух — бум! И поэтому происходит гром. Вот. Это просто очень горячий воздух. — Ханджи мягко, искренне улыбнулась, вновь вглядываясь в его глаза, как тогда, когда они вместе убирались. — Всего лишь очень горячий воздух. Ну как? Больше не страшно, да? Леви долго смотрел в ее глаза. В глаза человека настолько чокнутого, чтобы после вылазки, вместо того чтобы отогреваться возле очага, обсыхать и отдыхать, в конце концов, усвистал в столицу, похоже, даже коня не переменив. Ради того, чтобы притащить ему книгу про чертовы грозы. Потому что он, видите ли, чуть не обделался от звуков грома. Леви смотрел в ее глаза. И… — Да. Мне больше не страшно. Спасибо, Ханджи. Её губы тронула лёгкая, искренняя полуулыбка. А потом Ханджи откинулась назад, на стену, измотанно закрывая глаза и с блаженным вздохом протягивая ноги. Устала. Ну ещё бы. Глупая, глупая Четырехглазая. — Иди переодеваться, дурочка. Я принесу тебе поесть. И чай. Надеюсь, ты любишь. Если нет, то я разбавлю молоком, будет полезно, не простынешь. — Э-э?.. С чего это ты такой заботливый? Учти, я знаю, как проверять еду на яды! Леви весело фыркнул. — Расскажешь мне потом, откуда. Ханджи… — Он мягко перехватил ее запястье. При звуке своего имени у нее удивленно дернулись брови. — Слушай. Я… Ладно, он никогда не был хорош в извинениях, ясно? Но всегда знал, что иногда извиняться необходимо. Она не заслужила того говнюка, которым Леви порой с ней был. — Я… — Слова все еще давались трудно. — В общем… Я прошу прощения. Я вел себя с тобой порой просто отвратительно и знаю, что меня следовало за это послать в задницу, а ты… — Ну, ты ведь и рассчитывал, что я пошлю тебя в задницу, — беззлобно усмехнулась Ханджи, в очередной раз беспардонно его перебив. Леви вообще-то не закончил. — Я бы даже сказала: ты очень старался. И я даже догадываюсь, почему. Ханджи лишь наметила теплое касание сострадания в этих словах, но не жалости, не предложения поговорить об этом — даже в интонации. И в груди, где только что льдисто сжалось от мысли, что она попытается сейчас вывести его на задушевный разговор, вновь тепло ёкнуло. Спасибо тебе, Ханджи. — Но… — Серьезно, пристально взглянула в глаза. — Я правда хотела, чтобы мы подружились. Прости, если была слишком… Теперь уже перебил он. — Нет. За это я должен не прощать… — Леви наклонился к ней ближе и грубовато запустил пальцы во влажные волосы, как — думал еще пару дней назад — уже больше никому не сделает. — А благодарить. Марш переодеваться.