Грань

В этот погожий день всё вызывало улыбку: ясное небо, тёплый ветер, проникающий в комнату, хорошо сваренный кофе. Майкрофт глядел в окно и понимал, что будучи совершенно безэмоциональным к столь примитивным вещам, он упускал из вида мелочи, которые могли бы поднять настроение и в трудные минуты вселить надежду. Погода была на редкость тёплой, а значит представлялось возможным отринуть ненадолго дела и заботы и отправиться на прогулку по Лондону, который порой был даже неприятен Холмсу. Но что Майкрофту казалось необычнее, так это то, что этот замечательный день ему хотелось разделить с Грегори Лестрейдом. Грегори. Это имя прозвучало эхом в голове, оставляя сладковато-терпкий осадок на душе, наводя сложное чувство меланхолии. Последняя встреча Холмса и Лестрейда была весьма странной и неоднозначной. Оба ушли в замешательстве, переполненные мыслями. Забавно, что Майкрофт даже не помнил, из-за чего он моментально воспламенился и сгоряча наговорил инспектору лишних слов о своих душевных переживаниях, но мысли о сказанном до сих пор не покидали его. — Ты вечно стоишь на своём, — довольно грубо отрезал Лестрейд, собирая бумаги в портфель. — Да, Грегори. Всё потому, что мне, чёрт возьми, страшно за тебя! Когда ты срываешься невесть куда, без предупреждения, я боюсь, что ты не вернёшься… Снова у Майкрофта возникло чувство уязвимости. Опасность. Она никогда не страшила его, ведь Холмс старший всегда был вооружён. Но тот, кем он дорожил, вооружён не был. — Это моя работа, Майкрофт. К тому же, ты всегда знаешь, где меня найти. У тебя на руках все карты, вся информация, все простые смертные, вроде меня. — Не сравнивай меня со Всевышним. — Прости, у меня завал на работе. Мне срочно нужно ехать. — Грегори… В глазах инспектора он тогда увидел сожаление, пусть и мимолётное. Майкрофт был почти уверен — его поняли, но оставили без ответа. Лестрейду не хватило смелости открыться Холмсу старшему в ответ. — Я сказал много лишнего. Я не должен был. Прости, Грег, — Лестрейд остановился у двери. Слова Майкрофта тронули его. — Ты просишь прощения? Но… за что? — но когда инспектор обернулся, Холмс старший уже исчез в офисе. Счастье, посетившее Майкрофта так внезапно, переменилось чем-то другим. Что-то ныло в груди, а затем утихало. Пульс колебался. Вызывая в памяти прошедший момент, Холмс снова спросил себя, почему он так поступил. Почему повиновался магнетической силе Лестрейда и выпустил наружу всё, что было похоронено так глубоко внутри. Не найдя ответа, Майкрофт взял в руки зонт и быстрым шагом направился прочь из кабинета. *** Водитель довольно быстро доставил Холмса старшего к зданию Скотланд — Ярда. Оно всегда поражало своими невероятными размерами, ведь на фоне такого внушительного великана любой, даже такой значимый в обществе человек, как Майкрофт, оказывался ничтожной крошкой, которую нам свойственно не замечать из-за большого количества бытовых проблем и неразрешённых задач. Рука нервно потянулась к карманным часам, чья золотая цепочка являлась показателем высокого статуса. Холмс, забыв обо всём, ждал, поглядывая на часы. Тяжесть, некогда теснящаяся в груди, улетучилась. Нечто пугающее и непривычное шевелилось у Майкрофта внутри. Он продолжал ждать. И в ожидании испытывал чудовищное нетерпение. Вокруг бушевала жизнь. Что-то менялось до неузнаваемости, что-то возвращалось на круги своя. Но главное — ничто не оставалось прежним. Каждый миг был решающим, каждое сказанное слово было не случайным. Не случайным было и опрометчивое поведение Майкрофта с Лестрейдом, ибо оно вело к тому, от чего не скрыться. Холмс знал, что не существует неразрешимых проблем, есть только непринятые решения. Он понимал — скоро, очень скоро ему нужно будет принять это решение. И независимо от того, каким будет исход, он навсегда перевернёт жизнь Майкрофта, разрушит все его прежние рамки и шаблоны, все чётко выверенные планы. Выбор Холмса старшего изменит не только его судьбу, но и его самого, если этого ещё не произошло. Собственные мысли увлекали Холмса, уводя всё дальше от реальности. Он не слышал ни звука проезжающих машин, ни чужих голосов. Сейчас Майкрофт мог слышать лишь себя, слепо следовать своим мыслям и растворяться в них. Разум был его самым надёжным убежищем ото всех и всего. Мыслительный процесс умиротворял и гипнотизировал его. Дыхание становилось ровнее, пульс приходил в норму. Даже курение сигарет не производило на него подобного впечатления, хотя и помогало бороться с навязчивыми обсессиями и дрожью в руках. Пока Майкрофт стоял у дороги, задумчиво вглядываясь в движение города, за его спиной появился Грегори Лестрейд, которого он ожидал с ребяческим нетерпением. — Майкрофт? — Грегори? Их взгляды встретились. Майкрофт, недавно блуждавший в лабиринтах своих мыслей, ещё не пришедший до конца в себя, к своему удивлению, ничего не почувствовал. Сердце билось ровно. Лестрейд был рядом и от этого на душе было спокойно. Остальное не имело никакого значения. — И долго ты тут…околачиваешься? — инспектор взял под мышку свой портфель. Взгляд Лестрейда вновь зацепился на Майкрофте. Ему никогда не надоедало изучать политика, будто он видел его впервые. Грегори снова и снова исследовал глазами Холмса старшего, изучал его элегантный костюм-тройку, придававший ему потрясающий ни с чем не сравнимый шарм, вспоминал его деликатную, несколько рассеянную поступь и манеру держать свой любимый зонт с винтажной бамбуковой ручкой, ловил его взгляд, в котором мелькал то жар, то холод, любовался веснушками, которые их обладатель напротив не переносил. И пусть нрав у Майкрофта был стальной, в его глазах порой отражалась слабость, которую он так старательно прятал, отводя взгляд или поджимая губы. — Я хотел предложить тебе немного пройтись. Сегодня теплее, чем обычно, — ответил Холмс. Заметив на себе скользящий взгляд инспектора, он отвёл глаза в сторону. Лестрейд уловил в этом жесте смущение. — Это весьма заботливо с твоей стороны, — учтиво кивнул Грегори. — Простая формальность, Грег, — в голосе Майкрофта проскользнули фальшивые ледяные нотки. Лестрейд понял — Холмс старший скрывает эмоции. Он понял, каких усилий ему стоило приехать сюда просто так, без посторонних и охраны и пригласить на прогулку. Майкрофт уже не был куском льда. Он менялся. Грегори будто бы размораживал его изнутри. Но всё это вызывало страх у обоих. Сам факт того, что Холмс менялся под воздействием Лестрейда, а Лестрейд менялся под воздействием Холмса вызывал смешанные ощущения. Вроде бы они и чувствовали нечто хорошее, находясь рядом друг с другом, но через все эти ощущения сквозило сомнение, которого, возможно, ни тот, ни другой в подобном ключе ещё не испытывал. Что изменится дальше? Многое. Что уже изменилось? Многое, очень многое. — Тебе не стоило так беспокоиться обо мне. Ты мог бы просто мне позвонить и я бы… — Всё в порядке, Грегори, — мягко перебил Лестрейда Холмс. — Надеюсь, у тебя нет серьёзных проблем на работе. — Даже если бы они были, я бы всё равно уделил тебе время. Это дорогого стоит, Майкрофт. — Замечательно, — коротко ответил Холмс старший. И они с инспектором побрели по центральной улице, и улыбка ещё долго не сходила с лица Майкрофта. Почти всю прогулку между Холмсом и Лестрейдом была натянутая, будто струна, неразделённая тишина. Она, казалось, ластилась, как кошка, то к политику, то к инспектору и если кто-то из них и порывался начать разговор и заполнить собой пустоту, то выходило это весьма нелепо, с глупыми водянистыми замечаниями, вроде: «Как быстро бегут облака» или «Какой сегодня странный день». Грегори ощущал, будто его компаньон изрядно смущён таким уединением с дорогим человеком. И то верно, играть друзей на людях куда проще, чем показывать настоящую искреннюю любовь и симпатию рядом друг с другом. В таком огромном социуме, ежедневно окружающем их обоих, спрятать истину очень легко. Достаточно сделать вид, что тебя в очередной раз отвлёк своим вопросом назойливый коллега или вовсе не важный, признаться, звонок по работе. Но эта прогулка была примечательна своей нестандартностью и некой интимностью, которая была непривычна и Майкрофту, чья замкнутая и почти недосягаемая личность была оторвана от прямого общения с людьми, и Грегори, которому напротив была присуща дружелюбность и в некотором смысле открытость. Наконец, Лестрейд решил оборвать тянущуюся, словно приторно сладкий сироп, тишину, иначе, как ему казалось, от неё скоро начнёт звенеть в ушах. Он тронул Холмса старшего за плечо. Оба остановились, ощущая явное присутствие искры. Однако она погасла как же быстро, как и вспыхнула. Но этого было вполне достаточно для того, чтобы инспектор снова взглянул на политика и решился начать с ним разговор. — Майкрофт, я хочу попросить тебя кое о чём, — произнёс Лестрейд, глядя на бегущую Темзу. С Тауэрского моста открывался великолепный вид на неё воды. — Тебе что-нибудь нужно, Грегори? — вежливо спросил Холмс. Инспектор, в свою очередь, ещё раз насладился тем, как политик называет его по имени. Из его уст оно звучало бережно и деликатно, напоминая шаги Майкрофта, такие же осторожные, но слегка приглушённые. Вспоминая подобные явления, Лестрейд начинал любить своё имя чуть больше, тем более что подобным образом его произносил лишь Холмс старший. — Расскажи всё, о чём ты молчишь и переживаешь. И прошу, будь со мной честен. Майкрофт на секунду замер, растерянно глядя на реку. Её шум оказывал теперь далеко не успокаивающее воздействие. Течение Темзы заставило Холмса задуматься и спросить себя о том, что его на самом деле беспокоит. Сам подтекст этого вопроса был столь непривычен ему, что он не сразу дал своим мыслям свободу странствия по голове, а затем и по воздуху. О чём ты молчишь и переживаешь? Ответов на этот вопрос настолько много, что единственный правильный выделить среди них было невозможно. Особенно Майкрофту, хранящему всё в себе, в строгом молчании и конфиденциальности. Беспокоят ли его бумаги, в которых он поселился в последнее время, словно надеясь укрыться от истины? Волнует ли его работа, которой в последнее время не наблюдается конца и края? Печётся ли он о младшем брате Шерлоке, за которого болит не только голова, но ещё и сердце? У Холмса старшего не шли слова. Одновременно с этим он безумно хотел открыться Лестрейду, которым он был бы понят и принят. Он прятался от себя слишком долго. Он даже продолжает это делать до сих пор. Но укрыться от Грегори, от его взгляда, от его заботы не представлялось возможным. Майкрофт и от брата родного прятался, но если тот сам его раскусывал, с ехидством и привычным эгоизмом, то Лестрейду Холмс старший открывался сам по неясной для себя причине. Грегори был прост, как прямая линия. Он был незатейлив, словно лейтмотив какой-нибудь простой и ясной всем без исключения мелодии. Он был невзрачен и вполне обычен, курил дешёвые сигареты, носил недорогой парфюм. Он был, как все другие. Но именно эта невозможная простота так увлекала Майкрофта. Холмс находил в Лестрейде не просто понимающего собеседника и верного друга, но и человека с которым его удерживала особая связь, коей невозможно найти логического объяснения. Ведь невозможно объяснить причину любви к кому либо. Пусть даже всё гениальное — чертовски просто. — Слишком многое нас связывает, чтобы я скрывал от тебя свои мысли, — начал Майкрофт весьма неуверенно, — Это не сантименты, о которых ты, возможно, подумал, хотя что-то в этом есть. Дело в том, что меня волнуешь ты. Грегори молчал, как теперь казалось, немного по-другому. Слова Холмса вот уже не первый раз трогали его. А Майкрофт продолжал заполнять мыслями пустоту. — Каждый день меня преследуют разного рода проблемы. Но они меркнут, стоит мне подумать о… встрече с тобой. Я не могу этого объяснить. Разве что только словом «притяжение». Лестрейд смотрел на Холмса старшего, поражаясь его открытости. Майкрофт таял на его глазах. Лёд противной гнусной коркой слезал с его сердца, обнажая новые грани, новые чувства. Грегори не мог отвести глаз от собеседника, наблюдая, как он показывает ему свою новую грань, которую ещё не доводилось видеть никому. На людях Холмс был холодным и не знающим пощады. Среди других он слыл бесчувственной машиной. Но рядом с Грегори внутри у Майкрофта просыпалось тепло, едва уловимое, едва приметное, как огонёк затухающей свечи. И Лестрейд ужасно не хотел этот огонёк потушить, ведь он мог бы породить поистине великодушное пламя. — Можно сигарету пожалуйста? — коротко спросил Холмс старший, не сводя глаз с бурного потока Темзы. — Ты ведь не куришь дешёвую дрянь, вроде этой, — ответил Лестрейд. — Сейчас как никогда всё равно, Грегори, — отозвался Майкрофт. Его голос дрогнул. Он нервничал. Единственным решением было сомкнуть мучимые мелкой дрожью руки в замок. Грегори молча протянул Майкрофту сигарету и они закурили. Холмс даже сигарету держал как-то по — особенному элегантно. Выпустив дым, он на выдохе произнёс: — Испытываешь ли ты тоже самое? Тебя тоже… притягивает ко мне? От собственных слов у Майкрофта перехватило дыхание, он чуть было не задохнулся в дыму. Внезапный, как вспышка молнии, животный страх сначала оглушил, а затем и привёл Холмса старшего в чувства. Снова он выставил себя в лице собеседника слишком откровенным. Снова сказал о том, чего обсуждать было не принято. Стараясь сохранять непоколебимость, Майкрофт быстро выдохнул сигаретный дым. Ему вспомнилось, как однажды, разговаривая с братом, он едва не попался на курении матери. Эта мысль отвлекла его, но ненадолго. И всё же, как бы Холмс не старался оправдать себя воздействием табака, не выходило. Слова сами сорвались с его по обыкновению напряжённых губ. В тоже время, он, одновременно со страхом испытал некое облегчение. Словно что-то давно пленило, больно билось в груди, будто бы птица в клетке. Теперь же боль исчезла. Холмс её выпустил. — Притяжение… Ты долго носил это с себе? — спросил Грегори так, будто его совершенно не удивило признание Майкрофта. — Я не знаю. Время так же относительно, как и всё остальное в этом мире, — Холмс снова запнулся и, сделав затяжку, сбил пальцем пепел с сигареты. — Прости, у меня не получается быть откровенным. Иногда у меня появляется чувство, что я только-только выучился разговаривать. — Мне тоже бывает тяжело с людьми. — Тогда ты, наверняка, меня понимаешь. И вдруг Лестрейду показалось, что Майкрофт стал прежним. Неприступным и нерушимым, будто крепость. Он снова возвёл вокруг себя холодные каменные стены, разбить которые значило бы разбиться о них самому. Молчание Холмс заполнял дымом, но тишина всё равно оставалась пустой. Смотря на бег Темзы, Майкрофт запускал ход своих мыслей. Среди всех ярче звучала лишь одна: — Мне нужна крепость. Грегори, будто слыша немой вопрос собеседника, хотел вмешаться: — Я, я ведь рядом с тобой. Хоть крепость, хоть временное пристанище от грозы. Холмс старший не мог смотреть Лестрейду в глаза. Ощущение собственной беззащитности испепеляло его. Некогда сколоченный из ледяного металла Майкрофт Холмс был расколот. Он, казалось раскололся ещё больше, когда признался во всём Грегори. Его окончательно добило чувство, словно он не умеет изъясняться, рассуждать, доносить до кого-то истину. Словно у него во рту был воображаемый кляп, который мешал ему даже в простом межличностном общении. Деловое ведь никогда не сравнится с межличностным, потому что в нём всегда можно приврать, ибо какая разница, сколько у тебя друзей и с кем ты спишь, если у тебя в руках самый масштабный пульт управления? Руки всё ещё било мелкой дрожью, когда Холмс старший затушил сигарету и, собираясь уходить, всё ещё не поднимал глаз, стыдясь своих слов. Он ждал, пока Грегори засмеётся, но этого не произошло. Ставя вперёд ноги свой зонт-трость, всё ещё храня молчание, политик повернулся, чтобы пройти мимо инспектора, чтобы оставить его один на один с сигаретой и бушующей Темзой. Холмс хотел лишь одного — укрыться где-нибудь далеко, забыв всё сказанное, сделанное, забыв Лестрейда, его черты и глубокий взгляд, его аромат и слова, им некогда произнесённые, очистив все свои мысли от мимолетных взглядов, прикосновений, брошенных на ветер фраз. Ведь именно из этих мельчайших деталей складывался образ любимого инспектора. Он жил вместе с ним, в его голове, наполняя каждый его день чем-то беззаботным, лёгким и не принуждающим ни к чему. Мысли Майкрофта били ключом. Он весь клокотал и терялся от потока неизвестных ему ощущений, наблюдая, как быстро они соединяются друг с другом или напротив расщепляются на множество маленьких частичек. Это могло бы тянуться дольше вечности, если бы Грегори просто не коснулся руки Майкрофта. — Останься, Майкрофт. Я прошу тебя, — произнёс Лестрейд, согревая руку Холмса своей. — Грегори, ты правда этого хочешь? — Холмс старший наконец поднял глаза и увидел улыбку своего инспектора. На душе стало теплее. — Конечно же, да, — не мешкая, ответил Грег. Весна в Лондоне была чаще дождливая и очень сырая. Этот день хоть и начался появлением на небе улыбающегося солнышка, но заканчиваться явно планировал грозой. Майкрофт знал, что Лондон украшает снег и солнце, дождь же напротив — смывает лучшие румяна. Снег добавляет волшебства и могущества не только городу, но и праздникам, которых Майкрофт не любил и не признавал. А солнце раскрашивало всё вокруг яркими фломастерами, мастерски играя с зеленью и светотенью. Холмса радовало потепление, даже быстро уходящее. Но когда он держал Лестрейда за руку, на душе вновь зацветала весна, а тягучее тепло разливалось по всему телу, накатывало мягкими волнами, исцеляя разбитого на куски Холмса старшего. Грегори просто держал его за руку, но по ощущениям будто возвращал к жизни, пробуждал искренние чувства, открывал в своём компаньоне новые и новые стороны. И Майкрофту уже не хотелось быть заложником маски, которую он ежедневно носил. Ведь каждый раз Лестрейд видел многочисленные грани личности Холмса, считая каждую особенной, лучшей, уникальной. Майкрофт становился для него живым. Живым по-настоящему. Это всё, что было необходимо Грегори, чтобы чувствовать счастье. Внезапно раздался звонок. От неожиданности Холмс старший выронил свой зонт. Пошарив рукой в кармане пиджака, он обнаружил телефон и поднял трубку. В чей-то адрес прозвучало краткое «скоро буду». — Мы ещё увидимся, Майкрофт? — спросил Лестрейд, вручая зонтик смущённому собеседнику. Он как обычно не подавал виду и в тоже время вся правда была написана у него на лбу. — Обязательно, Грегори, обязательно, — улыбнулся Холмс старший и взял зонтик, бережно касаясь руки Лестрейда.