Blind spot

Тэхён оборачивается вокруг себя, и крупные камни в его ожерелье отражают цветные лучи сторбоскопов. Он знает, что выглядит сногсшибательно, и от ощущения десятков липких взглядов на себе ему делается смешно. Каждый, кто его видит отдыхающим или работающим, свято уверен в том, что он шлюха, хоть и далеко не дешёвая, но всё же шлюха. Ведь все модели шлюхи, не так ли? Он ведёт себя вызывающе и нагло, смотрит надменно, а говорит только о себе. Пошли они все к чёрту, к дьяволу, на девятый круг ада, если тот существует. Ад существует, — Тэхён в этом разбирается, буквально спец. Тэхёну делается смешно от того, что он чувствует на себе взгляды, и не только богатеев, что организовывают подобные вечеринки, но и других моделей, ни один из которых ему и в подмётки не годится! Тэхён бы даже сказал об этом, да толку-то — он не силён в иностранных языках, а корейский — далеко не главный язык мира моды. Тэхён смеётся, поворачиваясь вокруг себя, и всё ещё ледяное шампанское из его бокала золотистыми брызгами разлетается вокруг, оседает на пайетках его дорогущей блузки. Блузка красивая, но нитки от пайеток безбожно колют грудь, поэтому Тэхён не расстраивается. Он безбожно пьян. Жаль, что крошка Лиса — единственная в этом злачном месте, к кому он не испытывает отвращения, — не настолько близкая подруга, чтобы упасть ей на грудь и прореветься всласть. Тэхён безбожно пьян, он танцует, как бог, и его тугие смоляные кудри тяжёлыми волнами бликуют всеми возможными цветами. Ожерелье на шее слишком тяжёлое, от каждого движения камни бьют по исколотой груди, и от всего этого хочется закричать в голос. Тэхён хватает с подноса проходящего мимо официанта ещё один бокал, и выплывает на террасу, с которой открывает сногсшибательный вид на мерцающей сонмом огней ночной Париж. Двери в зал закрываются, музыка становится тише, и в Тэхёне всё замирает, словно поставленное на паузу. Хочется домой. Ким Тэхён стоит, оперевшись локтями на широкое каменное ограждение террасы и слепо смотрит на совершенно чужой город. Он медленно курит, лениво тянет электронку с приторно сахарным вкусом, и, кажется, вовсе не моргает. Сердце в нём останавливается тоже. Шампанское ледяное и вкусное, а клубника, что в нём плавает — кислая-кислая, до мурашек. Тэхён сплёвывает откусанный кусочек обратно в бокал, и разжимает пальцы. Тонкое стекло со звоном разлетается о каменный пол. — Ты чего тут? Лиса, разгорячённая и счастливая, почти не пьяная и всем довольная, встаёт рядом и улыбается. — Опять дымишь? Не боишься, что это кто-нибудь сфотографирует? Тэхён усмехается совсем не весело и не смотрит на девушку. — Я только что на пилоне танцевал и лапал какого-то француза. Как думаешь, курение сильно подпортит мою репутацию? — Дурачок ты, оппа. — Поговори со мной ещё немного? Не могу больше это щебетание слушать, тошнит. — О, да ты совсем раскис, — Лиса подходит ближе и мягкими пальцами поправляет ему чёлку, заправляет одну непослушную прядь за ухо. — Домой хочешь, или просто перепил? «Сдохнуть хочу», — про себя говорит Тэхён, но знать это никому не стоит, тем более — ей, поэтому он просто улыбается, выдыхая густой сахарный дым в ночное небо. — Я смотрел на город и представлял, как он пылает: ярко, жарко, бесконечно красиво… Знаешь, прямо сердце радуется от этих фантазий. — Значит, пьян, Ким Нерон, — решает Лиса. — Ты как в самолёте начал пить, кажется, ещё не просыхал. — Не просыхал. Блузка ужасно чесучая и ожерелье тяжёлое. Бесит. — Сам же нарядился. Лиса хихикает, явно не собираясь лезть в душу, но Тэхёну плевать, что она говорит, лишь бы родная речь. — Хочу снять с себя все эти бесючие шмотки, — вдруг очень весело говорит Тэхён и мечтательно улыбается, — все до единой, накинуть на плечи свою божественную красную куртку, и завтра вот так пройтись по подиуму. Кажется, ему совсем паршиво. — Твой парень этого не оценит. — У меня нет парня. — Да? — Лиса выглядит искренне удивлённой, но от дальнейших расспросов воздерживается. Вскоре она уходит танцевать, и Тэхён снова остаётся один, занимая себя размышлениями о горящем Париже и собственном дефиле в одной только куртке. Но шампанское начинает выветриваться из головы, а значит, нужно возвращаться, чтобы выпить ещё, чтобы не дать мыслям разгуляться и окончательно отравить существование. И он пьёт, пьёт до тошноты, до рвоты. От осознания собственного уродства делается ещё гаже, и чёртово ожерелье давит как петля на виселице. В арендованной менеджером машине салон с красной обшивкой, мощный кондиционер и молчаливый водитель, давно привыкший к обдолбанным звёздочкам, играющим в красивую жизнь. Он, конечно, тоже считает Тэхёна шлюхой, и будь он чуть менее пьян, эта мысль бы расстроила. Он пьян мертвецки. В огромном номере дорогущей гостиницы гигантская кровать застелена ледяными хрусткими простынями, так и манящими к себе в объятья, но Тэхён, забыв запереть дверь, не ложится, а с трудом раздевается догола и идёт в душ. Холодная вода немного приводит тело в порядок, и голова кружится чуть меньше, а это плохо. Приходится взять из холодильника ещё одну бутылку шампанского, чтобы снова обездвижить мысли, тяжёлые, как могильная плита. Когда Тэхён, пошатываясь, находит в ворохе своей одежды электронку и идёт к балкону, раздаётся мягкая радостная мелодия, стоящая на звонок от одного единственного человека. Тэхён кое-как берёт телефон, выходит на балкон, ставит бутылку на столик и принимает вызов, не сразу сообразив, что звонят по видео. — Опять ты нажрался, — с лёгким совершенно справедливым укором выговаривает нежный голос, и Тэхён кивает, глубоко затягиваясь. — Сейчас, подожди… Тэхён пристраивает телефон на столике у стены так, чтобы собеседник его видел, и делает большой глоток прямо из горла. Шампанское пузырится и заливает нос, Тэхён матерится. — Ты что, голый? — Ага. — На балконе, — укор в голосе делается ощутимее. — Ага. — Долбоёб, — вздыхает Чимин. — И весь Париж может любоваться на твою задницу. — Ну, так есть же, на что смотреть. Пусть смотрят. — Долбоёб, — повторяет Чимин, но Тэхён не даёт себе труда разглядеть, как тот смотрит. Наверняка, осуждающе. — Я ещё и на пилоне танцевал, прикинь? И обжимался с кем попало. — Веселишься? — Типа того. — Долбоёб, — в третий раз за короткий разговор говорит Пак Чимин из своего далёкого Сеула, и вздыхает так тяжко, что Тэхёну приходится сделать ещё глоток. — Я тебя так в телефоне запишу. — Но с сердечком, хорошо? — Всё, что пожелаешь, дружок. — Тут так мерзко, — Тэхён глубоко затягивается, подносит бутылку к губам, но передумывает и ставит её на пол. — Всё такое… такое… — Французское, — подсказывает Чимин. Чимин всегда всё ему прощал. Даже, когда очень злился. — Да. Просто отвратительно. Я так устал от того, что никого не понимаю, и эта чёртова блузка! У меня вся грудь в красных пятнах, видишь? — Не горю желанием рассматривать твои соски, прости. — Вредина, — Тэхён вдруг улыбается тепло-тепло. — Давай напьёмся, когда я вернусь? В сопли напьёмся, только вдвоём. Пожрём чего-нибудь, чего мне нельзя, и будем смотреть какое-нибудь идиотское кино. Чимин молчит несколько секунд. — Зай, — наконец, говорит он очень осторожно. — Это сейчас бесполезно, потому что ты пьянющий, но я серьёзно думаю, что тебе бы в клинику лечь. В двадцать семь быть алкоголиком как-то грустно. — А мне вообще грустно. — Это я вижу. — Это потому что у меня никого нет, — тихо говорит Тэхён и садится прямо на пол голой задницей. Чимин теперь видит только его лохматую голову. — Только ты, а мужика нет. Чимин выговаривает «долбоёб» беззвучно, но прикусывает губу так, словно искренне сочувствует. — Зай. У тебя мужика нет, потому что ты либо бухой, либо пашешь, как лошадь ломовая, либо спишь. Тэхён обижается. — Это не правда. — Конечно, не правда, — Чимин уступает очень легко. — Но когда ты не работаешь и не пьёшь, ты со мной. А у меня для тебя мужика нет. — Жаль, что нет в мире второго такого, как ты. Я бы за него замуж вприпрыжку побежал, честное слово. Чимин на мгновение зажмуривается, но тут же натягивает на лицо широкую дурашливую улыбку. — Скажешь тоже. Я же неповторим. Когда-то очень давно, когда они оба были детьми, Тэхён мечтал о красивой жизни, а Чимин — быть танцором. Но когда Тэхёна понесло в модельный бизнес, Чимин приложил все усилия, чтобы стать фотографом. Говорил — чтобы быть рядом и оберегать от всяких сладострастных придурков. Вот и оберегает по сей день. Наверное, это и есть Дружба. Только в Париж Тэхён полетел один, поддавшись очередному взбалмошному капризу. — Когда вернёшься, я приготовлю тебе самое острое в мире мясо, чтобы ты ел и плакал, ясно? Тэхён ненавидит слишком острую еду, и Чимину это прекрасно известно. Просто по-иному заставить его прореветься никак не получится. Чимин до того мудрый. — Хочу за тебя замуж, — заплетающимся языком мяучит Тэхён, снова затягиваясь. — Ок, я согласен. Тэхён смеётся. — Брак без секса, это вообще что. — Тогда и не пизди. Тэхён икает и решает всё же выпить ещё немного. Шампанское льётся на грудь, холодит кожу. — Трахаться хочется. — Так что ж никого не подцепил? — Они все какие-то фу. Один был симпатичный, какой-то актёр — то ли британец, то ли американец. Он даже явно был не против, но он так много говорил, я ничерта не понял и разозлился на него. — Долбоёб! — Чимин смеётся звонко, как бегущий весенний ручей, и Тэхёну вдруг делается стыдно. — Но я же его не склеил в итоге. — Ты мой лингвистический праведник. Когда домой? — Вообще, через неделю, но я думаю свалить пораньше. Например… слушай, я бухой в щепки. — Это не новость. — Закажи мне билет, а? — На когда? — На сейчас. Я оденусь и дёрну в аэропорт. Вообще-то, слушать пьяные бредни — дураком надо быть, а Чимин вовсе не дурак, но он прекрасно знает, когда Тэхён капризничает, а когда серьёзно. — Повиси, я возьму планшет. Чимин кладёт телефон экраном вверх, и Тэхён пьяным взглядом впивается в потолок в его квартире, обычный белый потолок. Потом кадр меняется головокружительно быстро, и показывается сосредоточенное лицо Чимина, подсвеченное экраном планшета. — Есть рейс через четыре часа. И там только эконом остался, полетишь? Но тебе действительно нужно быстро одеться и мчать в аэропорт. Тэхён прилетел в Париж частным рейсом. — Полечу. Только шмотки соберу… Или хрен с ними? — Я напишу Богому, попрошу собрать и привезти. Иди одевайся, чучело. Тэхён словно даже трезвеет немного. Находит в так и не разобранном чемодане бельё, широкие мягкие брюки и безразмерную рубашку. — Паспорт не забудь! — напоминает Чимин из динамика телефона. — И карточку. И носки надень, в самолёте сквозняки бывают. Тэхён послушно пихает всё в сумку, натягивает ботинки, совершенно не подходящие к брюкам, и снова берёт телефон в руку. — Зарядку возьми, в экономе её не будет. — Ты лучше всех, Чим. — Я в курсе, зай. Я в курсе. Тэхён, несмотря на плачевное своё состояние, берёт и носки, и паспорт и зарядку, даже электронку не забывает и умудряется объяснить всё тому же равнодушному водителю, что ему нужно в аэропорт. От алой обшивки салона рябит в глазах, и ужасно хочется высказаться по этому поводу, но отвлекает душка Чимин, всё ещё висящий на звонке, правда, теперь на обычном. Тэхён вставляет капельки беспроводных наушников в уши и закрывает глаза. — Ненавижу весь этот мир. — Прямо весь-весь? Чимин звучит сонно и уютно, его мультяшный мягкий голос убаюкивает печально пьяного Тэхёна, и вынуждает согласиться, что исключения есть. — Кроме тебя. — И ещё Ëнтани, твоих друзей, красивых шмоток, путешествий, ледяного шампанского с клубникой, своей работы, своей квартиры, дынного мороженого за полторы тысячи, жареного мяса, соцсетей, красивых фоточек… Чимин знает Тэхёна, как облупленного, и это даже пугает. — Кроме тебя и Ëнтана. Как он? — Спит. Но шлёт тебе привет. Скучает по папе. — Папа скоро прилетит. Чимин, кажется, выдыхает что-то неразборчиво, но Тэхён слишком нетрезв, чтобы об этом переспросить. — Я тебя встречу, — говорит Чимин уже вслух, и Тэхён слышит его улыбку. — Отвезу к себе, накормлю похмельным супом и рамёном. — Я могу сам… — Двенадцать часов в экономе? Ты уверен, что будешь жив? Тэхёна всего передёргивает, и он соглашается. Чимин — добрейшая душа, наилучший из друзей, — не даёт Тэхёну отрубиться, пока тот проходит регистрацию, пока проходит досмотр и паспортный контроль, говорит с ним, вынуждая отвечать, даже смешит какими-то нелепыми и милыми шутками. Наверное, отблагодарить его по достоинству никогда не выйдет. Место хоть и у иллюминатора, но всё равно слишком узкое и неудобное, Тэхён чертыхается и хочет заказать ещё выпить, но помнит наказ Чимина, и сдерживается. На взлёте его слегка поташнивает, но засыпает он быстрее, чем успевает сообразить, что с этим нужно что-то делать. Когда он просыпается, до посадки остаётся всего пара часов, спину ломит, неудобно согнутые колени тоже, а голова грозится взорваться с силой ядерной бомбы. Хорошо бы в зеркало не смотреть, желательно — ближайшие дней десять, чтобы не видеть, во что превратилась его прекрасная рожа. — Я в аду, — говорит Тэхён в динамик почти разряженного телефона вместо приветствия, когда плетётся по трапу, и жмурится на слишком ярком солнце. — Судя по голосу, так и есть. Я привёз тебе аспирин и воды со льдом, зай. Сейчас тебя подлечим. Постарайся сделать вид, что ты живой, когда будешь проходить паспортный контроль, ладно? Вот ещё что: Чимин всегда зайкает, крайне редко называет по имени. Либо зая, либо долбоёб. Только это, от чего-то, не злит и не бесит, хотя от кого бы то ни было ещё Тэхён не потерпел бы подобных обращений. Чимин — это такой специальный человек, которому можно буквально всё. Хотя бы потому, что он так же легко позволяет самому Тэхёну всё на свете. Вот бы найти второго такого. Чимин, хоть и ниже ростом, но обнимать умеет так, что выноси святых: Тэхён наваливается на него всем телом, утыкается носом в плечо, и просто долго сопит. Кругом снуют люди, и это бесит, но говорят они на привычном языке, и это очень радует. — О-ля-ля, — выдыхает Чимин почти в самое ухо и ласково гладит по спине. — Мсьё, да вы в плачевном состоянии… — Пожалуйста, избавь меня от этого парле ву франсе, а? Тошнит, накушался. — Накушался ты шампанского, долбоёбина. Пошли, в машине тебя ждёт эликсир жизни и юности. Тэхёну нравится, что в салоне Порше Чимина обшивка чёрная, кондиционер не морозит слишком сильно, а переднее сиденье словно специально сделано для его многострадальной задницы. Он пьёт аспирин, разведённый в пластиковом стакане со льдом, через трубочку, и блаженно стонет, чувствуя, как отмершие клетки мозга постепенно оживают, наполняясь спасительной жидкостью. — Ты лучше всех, ты в курсе? — Что-то ты заваливаешь меня комплиментами, дружочек, — Чимин, явно довольный похвалой, выруливает с парковки аэропорта и прикуривает выуженную из пачки сигарету. Тэхён вдыхает запах крепкого табака и сладко улыбается. — Паршиво ты выглядишь. Ты только бухал, или ещё хоть что-то делал? — Показ смотрел, — с трудом шевелит языком Тэхён. — Танцевал, с кем-то знакомился… С Лисой болтал, она чудо. Тэхён как-то не вовремя открывает глаза и замечает, как Чимин, явно на это не рассчитывавший, неприязненно кривится. Впрочем, он так быстро меняет выражение лица, что Тэхён не уверен, не показалось ли ему. — Париж хоть посмотрел? — Да, ездили разочек на экскурсию… Где-то ели какую-то дрянь, где-то фотографировались… Я потом посмотрел снимки и так расстроился… — … Никто не умеет фотографировать тебя так, как я. Я помню. — Но это правда. Чимин не выглядит довольным в это раз. — Ну так и возьми меня в свою личную команду, чтобы только я и снимал. А то стилист у тебя есть, менеджер есть, который, кстати, я вообще не пойму, в какую жопу глаза свои засунул, что позволяет тебе так надираться. — Ну, он против… просто мне плевать. — Хреновый, значит, он менеджер. — Злишься? — Пиздец, как, зай. Очень злюсь. — На меня? — Ага. Чимин замолкает, уделяя всё внимание дороге, но через несколько минут снова прикуривает и продолжет свою мысль, явно не сумев себя сдержать: — Меня просто до чёртиков бесит, Ким Тэхён, что ты ведёшь себя, как дешёвая звезда-однодневка. Бесит, что ты не просыхаешь уже какую неделю, бесит, что вешаешься на каждого встречного мужика, если он хоть сколько-то богат. Бесит, что из-за твоего поведения, тебя воспринимают, как… — Как шлюху, я в курсе. Чимин сердито кивает и смачно затягивается. — Если бы ты и правда был тупицей и блядью, у которой из достоинств только красивущая рожа и аппетитная задница — я бы не злился. Но ты же не такой! Тэхён вдруг злится тоже, и тоже на себя. Точнее — на весь этот грёбаный мир, который устроен так по-блядски. — Да какой я, Чим?! Какой? — Ебанутый. Тэхён выдыхает шумно и резко: — Я не хочу с тобой ссориться. У меня башка раскалывается. — Как скажешь. Чимин замолкает, только с силой вжимает окурок в пепельницу, и больше не говорит ничего. Чимин — он тоже не простой, он неглуп и вовсе не так наивен, как могло бы показаться — Тэхён знает это прекрасно, и искренне ему благодарен за то, что тот до сих пор не сорвался, чтобы сказать всё, что думает прямо в лицо. В выражениях он бы явно не постеснялся. Наверное, это действительно чудо и божий дар, что такому, как Тэхён досталась такая вот дружба. Когда они были детьми, когда Чимин был смешным круглолицым пацаном, обожающим влезать в разной степени безобидности приключения, Тэхён уже им восхищался. Чимин всегда знал, чего хочет, и как этого добиться. С самого детства он был непримиримым перфекционистом, и того же ждал от окружающих, от всех, кроме Тэхёна. Чимин всегда его защищал, убеждал в том, что будет у него всё, чего хочется, стоит только немного постараться и, быть может, подождать. Наверное, в какой-то степени, Чимин его избаловал, приучил к мысли о собственной исключительности, и сейчас уже, наверное, поздно что-то менять. Если бы Тэхён этой мыслью поделился, Чимин бы обязательно ответил, что никогда не поздно, ни для чего. Поэтому Тэхён молчит. В привычной чуть ли не сильнее, чем собственная, квартире Тэхён чувствует себя в безопасности. Он идёт в душ, без спроса берёт одежду из шкафа, набрасывает на мокрые волосы полотенце и плетётся на кухню, учуяв запах божественного похмельного супчика, в котором Чимин просто мастер-фломастер. Он забирается на диван с ногами, словно старается занимать поменьше места, и затягивается сахарным дымком электронки. — Чёрт, закончилась… Может, Чимин — и не человек вовсе, а заправский ангел, потому что он открывает кухонный шкаф, достаёт новенькую электронку и протягивает её страдальцу, правда, так на него и не смотрит. — Манго, сахарной ваты не было. — Ты просто… — Да заткнись ты. Я знаю, что я лучший, я помню. — Ещё злишься? — Очень злюсь, — Чимин ставит тарелку на стол чуть более резко, чем мог бы, и Тэхён притихает. — Ешь, пока горячий. Просто молча ешь, хорошо? — Хорошо, — Тэхён ну вот просто никогда не делает, что просят. — Ты только скажи: ты же меня не бросишь? Чимин вздыхает как многодетная мать, очередное чадо которой опять порвало штаны о забор. Смиренно и раздражённо одновременно. — Не говори ерунды. Бросишь эдакое чучело, пожалуй. Тэхён ест божественный суп, на который тело реагирует как на настоящий волшебный эликсир, молчит и только то и дело бросает на сосредоточенного Чимина тревожные взгляды. Но тот больше к разборкам и нравоучениям не возвращается, постепенно успокаиваясь и, кажется, переставая злиться так сильно. В этот вечер Тэхён не едет домой, он надевает пижаму лучшего друга, и бессовестно разваливается в его кровати, раскинув руки и ноги, а потом и вовсе придвигается во сне и обнимает, как безропотную плюшевую игрушку. Чимин в эту ночь спит из рук вон плохо. Всё утро Чимин опять ворчит, занимаясь тем, что разгребает проблемы своего непутёвого дружочка: созванивается с его горе-менеджером и Богомом, извиняется за срочный вылет, просит собрать его вещи, в первую очередь — красную кожанку, за которую притихший Тэхён готов душу продать, обещает сделать фотографии ничуть не хуже, чем те, что должны были быть сделаны этим вечером в одном из модных клубов Парижа. Тэхён не влезает, просто слушает и корчит виноватые гримасы, словно ему очень жаль, что Чимин опять разруливает его косяки. Так было всегда и, кажется, будет. Проще смириться. Потом Чимин принимается обзванивать студии, которые находит в инстаграм, чтобы договориться о срочной съёмке в подходящих интерьерах, и получается найти подходящую только за пару часов. Он всё ещё раздражён и ворчлив, поэтому Тэхён только курит и постоянно что-то жуёт, словно вовсе не ел в этом своём Париже. — Давай, чучело, иди делать свои масочки и массажики — твоя морда должна сиять к вечеру. В пять выезжаем, нужно заскочить к тебе и взять шмотки, потом едем на студию — будешь отрабатывать прогулы. Хосоку сам звони, пусть бросает все дела и мчится тебя красить, я скину адрес. Какого чёрта я вообще этим занимаюсь? За что твой менеджер хвалёный деньги получает? Дал тебе нажраться, проворонил твой побег, а теперь ещё и просит, чтобы я сам всё организовал. Я, вообще-то, фотограф. Моё дело прийти на студию в назначенное время, выполнить свою работу и сидеть обрабатывать снимки. Но нет — Чимин позвони, Чимин договорись, Чимин состыкуй всех, сфотографируй, чтобы было супер. И всё это бесплатно. — Я заплачу. — Иди-ка ты в задницу, зай. Просто иди в задницу и сделай себе красивое лицо. — Ты всё ещё злишься. — Поразительная проницательность, Ким Тэхён. Но я не просто злюсь, мой хороший. Я в ярости. Чимин умеет иногда так глянуть, что Тэхёну хочется забиться в самый дальний уголок и сидеть там, не отсвечивая, недели две, и даже еды не просить. При всей своей миловидности, Чимин — та ещё булочка с агрессией, и убивать может, кажется, голыми руками. Больше всего бесит, что он всегда чертовски справедлив, и никогда не бесится на пустом месте. Настолько, мать его, справедлив, что даже у Тэхёна не выходит с ним спорить. Тэхён собирается очень быстро, в машине сидит тихой мышкой, только тянет свою манговую химозу и смотрит в окно. Оказавшись в своей квартире, он тут же спешит в ванную, чтобы сделать маску, как велено, хоть как-то уложить волосы и вообще привести себя в рабочее состояние, пока Чимин выбирает в его шкафу одежду, хоть сколько-то подходящую заявленному стилю от французского фотографа. — Где твоя леопардовая рубашка с коротким рукавом, Тэ? Чимин кричит прямо из гардеробной, а Тэхён никак не сообразит, о какой именно рубашке идёт речь. Но ответить «не знаю» чревато последствиями, поэтому он идёт на зов лучшего друга, прилаживая к лицу тканевую маску. — Эта? — Нет, другая. Полупрозрачная. Тэхён роется в одном из шкафов и надеется, что находит именно то, что нужно. И Чимин проявляет милосердие, забирая рубашку и откладывая её к уже отобранным шмоткам. — Удивительно всё-таки, — уже спокойнее и мягче говорит он, даже улыбается краешком рта, — как тебе идёт вся эта пошлятина. Казалось бы — ну мрак мрачный, а на тебе смотрится буквально идеально. Красивый ты, сволочь — слов нет. — Мир? — осторожно спрашивает Тэхён и тоже улыбается. Чимин медлит, но совсем не долго: — Мир, чучело. Только не бухай, пожалуйста, так безбожно. Ты не имеешь права портить эту рожу. Уговор? — Обещаю, — совершенно искренне говорит Тэхён, и, вместо предложенного рукопожатия, обнимает. Чимин нежно гладит его по спине, и на душе тут же становится легче. У обоих. — Ты ему волосы завей немного, — просит Чимин Хосока, который, весь в мыле, приезжает в студию на окраине города с приличным опозданием. — И глаза подведи поярче. Он у нас сегодня звезда и богиня подиума, должен блистать. — Выбирай, — весело говорит Хосок, показывая Чимину палетку теней, и совершенно не обращая внимания на самого Тэхёна. — А моё мнение не учитывается? — Нет, — почти хором отвечают фотограф и стилист, и Тэхён надменно фыркает, но не спорит. Пока Хосок заканчивает макияж и укладку, Чимин настраивает технику и пробует свет, а потом подключает телефон к колонке и включает музыку, как ему кажется, подходящую настроению. Чтобы Тэхёну было проще поймать волну и войти в образ. Тэхён влюблён в свою работу. Он умеет позировать, а камера его просто обожает, особенно — камера в руках Чимина. В чём секрет его мастерства, Тэхён не знает, но на его снимках он всегда получается сногсшибательно красивым и до оторопи сексуальным, даже сильнее, чем в жизни. Чимин даёт минимум указаний, куда повернуться и как встать, больше доверяясь их общему настроению, которое, как всегда, совпадает на сто процентов. В какой-то момент Тэхён задирает белую майку на животе, обнажая изящный рельеф пресса, приоткрывает рот и закрывает глаза, прогибаясь в спине, и Чимин щёлкает вспышкой чаще и чаще, чтобы поймать каждый момент. — Как, интересно, — тянет Хосок, наблюдающий за этой вакханалией, — его парень терпит всю эту публичную обнажёнку? — У меня нет парня, — в ответ мурлычет Тэхён, и подмигивает стилисту так, что у того загораются кончики ушей. — Полегче, господин: у меня-то парень есть, так что нечего тут на меня свои флюиды распространять. Чимин усмехается, потому что, кажется, он единственный, кто способен устоять перед неконтролируемыми чарами этой ведьмы, и оставаться в сознании. — Что, — спрашивает он, чтобы немного отвлечься и не думать о дружочке лишнего, — неужели Гуки допёр, наконец, что ты — лучше всех во вселенной? — Скажешь тоже, — Хосок смеётся легко и беззаботно. — Но да, мы уже пару недель, как вместе. Он отличный. — Вы должны красиво смотреться вместе. Чим, давай ты как-нибудь устроишь им фотосессию? Этот самый Чон Чонгук ходит у Тэхёна в близких приятелях и давно подумывает податься в модели, так что лучшие снимки в портфолио ему не повредят, а Тэхён не видит причин не помочь хорошему человеку. В конце концов, они дружат, а конкуренции он совершенно не боится. У Ким Тэхёна нет и не может быть конкурентов. Он — лучший из лучших. — Если их устроят мои расценки, — Чимин смеётся мягко и весело, так, что становится не совсем понятно, шутит он, или серьёзно говорит об оплате. — Иди переодевайся. — Что желает видеть мой господин? — Тэхён кривляется, наконец, полностью расслабившись, и подставляет лицо Хосоку, чтобы тот слегка подправил мэйкап. Чимин откладывает фотоаппарат и сам выдаёт то, что по его мнению подойдёт для следующей серии снимков: короткий женский пиджак убийственно алого цвета, широкие чёрные брюки и ремень с увесистой пряжкой в блестящих камнях. — Это всё? — Ага. — На голое тело пиджак надевать? — А ты стесняешься? — Отнюдь, — Тэхён расплывается в широчущей улыбке и идёт переодеваться, не особо заботясь о том, чтобы прикрыть дверь в гримёрку. Фотосессия заканчивается сильно за полночь, потому что Чимин, поддавшись вдохновению, может работать многие часы подряд, не отвлекаясь на еду и перекуры, и того же требует от своей модели. Поэтому Тэхён, не смыв макияж и не переодеваясь, падает на переднее сиденье Порше и блаженно затягивается украденной из пачки Чимина сигаретой, что делает крайне редко. — Ну ты, конечно, монстр. — Отвезти тебя домой? — К тебе. — Мне работать надо, снимков миллион, а завтра вечером нужно сдать целых тридцать твоим французским друзьям, так что я до утра буду отбирать и редактировать. — Ничего, помогу с выбором. Не хочу один оставаться. Чимин опять что-то неразборчиво бубнит, но не спорит и даже позволяет самостоятельно выбрать, какую еду заказать на поздний ужин. Тэхён сидит на мягком диване, подобрав ноги, медленно курит, и просто смотрит, как Чимин работает, сосредоточенно глядя в экран своего ноутбука. Казалось бы — занятие, скучнее не придумаешь, но Тэхён смотрит, неожиданно увлекаясь нехитрым этим зрелищем, и тоскливо думает о том, что у него, кажется, вовсе нет шансов на успешную личную жизнь. Потому что Пак Чимин и правда неповторим, второго такого не сыскать на всей планете, а никто иной Тэхёна выдержать дольше пары недель не сможет. Все знакомые и не очень знакомые мужчины видят в Тэхёне красоту и сексуальность, но для Чимина это — лишь бонус к тому, что у Тэхёна внутри, и это поистине поразительно. Чимин умудряется видеть в лучшем друге что-то такое, о чём тот и сам не подозревает, умудряется любить его всего целиком, со всеми косяками, ошибками и заёбами, не отрекаясь год за годом, хотя кто угодно уже отрёкся бы и сбежал. Даже какой-нибудь святой девяностого уровня. — Зай, — Чимин вырывает Тэхёна из размышлений, и голос его звучит устало и сонно. — М? — Сделай мне кофе, будь лапочкой? У меня глаза слипаются, а я ещё половины не сделал. И помоги мне выбрать несколько кадров? Мне нравятся все, потому что ручки у меня золотые, а ты, чертяка, слишком фотогеничный. Тэхён идёт делать кофе, три капсулы в одну большую кружку, с доброй порцией сахарного сиропа, — он, наверное, как никто знает, что Чимину нужно во время работы. Он выбирает фотографии, хотя выбор и правда слишком сложный, ведь каждый кадр — произведение искусства. Но выбрать нужно, хотя бы для того, чтобы Чимин не начал ворчать. Покончив с отбором, Тэхён возвращается на диван, отпивает своего кофе и снова принимается смотреть. — Шёл бы ты спать, зай. — Почему у тебя никого нет? Тэхён задаёт этот вопрос неожиданно даже для самого себя, и прикусывает губу в волнении: Чимин слишком занят, а ещё — он не любит болтать о своём личном. Никогда не любил. Но сейчас он реагирует не как обычно: снимает очки, трёт глаза, потягивается, делает большой глоток остывающего кофе, и отвечает. Правда, взгляда от экрана не отрывает, но отвечает: — А хрен его знает, зай. — Тебе никто не нравится? — Да так… Кто-то, может, и нравится. — А чего ты ему не скажешь? — С чего ты взял? — Что не говоришь, или что «ему», а не «ей»? — И то, и другое. Тэхён вытягивает длиннющие свои ноги и долго смотрит в полупустую чашку, подбирая слова. — Не могу представить тебя с девушкой… Хотя, нет, могу, ещё как. С какой-нибудь хорошенькой малышкой ниже тебя, и… — Засранец ты. Тэхён смеётся. Подкалывать Чимина по поводу его роста, это как смысл жизни. — Ну согласись, что найти девчонку ниже тебя куда проще, чем парня. — Тогда, почему ты решил, что я по парням? — Не знаю, — Тэхён пожимает плечами, хоть Чимин на него и не смотрит. — Просто сердцем чувствую, и всё. Забавно, да, что мы обсуждаем такое, хотя знаем друг друга всю жизнь. Но ты такой скрытный, что я бы не рискнул заявить, что знаю тебя, как облупленного. Ну так что, я прав? — Прав, наверное. — Тогда, почему ты ему не сказал, что он тебе нравится? — А это ты с чего взял? — Всё очень просто, — Тэхён смеётся снова, но коротко. — Никто перед тобой не устоит. Не могу вообразить себе парня, которому ты признаешься, а он тебя развернёт или зафрендзонит. Я абсолютно серьёзно, Чим. — Эх, зай. Какой ты наивный. Чимин звучит так, словно ему стало грустно, и Тэхён виновато прикусывает губу. — Серьёзно? Он тебе отказал? — Нет. Но я поэтому и не говорил, потому что точно знаю, что откажет. — Ты влюблён в дебила? — Типа того. Кажется, для Чимина разговор окончен, и Тэхён проявляет чуткость, не продолжает расспросы. Хотя, — видит бог! — ему до полусмерти интересно. Быть может, разговорив его раз, получится ещё. Когда-нибудь. Однажды. — Меня взяли на обложку! — Тэхён улыбается широко и довольно, приехав к Чимину домой без приглашения тремя днями позже. — И четыре разворота, прикинь! Даже интервью обещали взять. — Кто бы сомневался, — Чимин говорит без ложной скромности, потому что по-настоящему хорошие фото, это лишь на треть заслуга модели, и на две трети — фотографа. — Ай да я. — Ай да мы, — Тэхён мягко толкает в плечо и шутливо хмурится. — Я тоже постарался. — Ладно-ладно, зай, ты тоже молодец, — Чимин уступает легко. — Люблю тебя. — И я тебя, мой гений! По этому поводу в пятницу прилетают ребята из Парижа и из Милана, будет огромная вечеринка. Ты же пойдёшь со мной? — Не-а, чего я там забыл? Ненавижу эти ваши гламурные сборища. — Ну Чим, хороший мой, ну пожалуйста! — Тэхён канючит и молитвенно складывает руки у груди, умоляюще заглядывает в глаза. — Ну я не хочу идти один, это не честно! — Чонгуки возьми, он идеально впишется. Тэхён хлопает глазами, не сразу поняв, о ком речь. — Господи, — фырчит он, — да при чём тут Чонгук?! Не он же мой фотограф, в конце концов! — Официально, — как-то очень двусмысленно говорит Чимин и, кажется, немного обижается, — я тоже не твой фотограф. Тэхён прикусывает губу, намереваясь идти до конца и уговорить: он твёрдо решил, что на вечеринку он отправится только с Чимином. — Я договорился с менеджером, он согласен взять тебя в постоянную команду. Я тебе ставку в два раза подниму, Чим! Я всё, что хочешь сделаю, только пойдём со мной! Голову даю на отсечение, что все захотят познакомиться с гениальным автором моих фото! — Голову побереги, она тебе ещё пригодится: на ней находится твоё лицо, а ты им зарабатываешь. — Да ну тебя, дурак какой. Пойдёшь? — Подумаю. — Пак Чимин! Не пойдёшь — я тебя уволю! Чимин вдруг смеётся, весело и ребячливо смеётся, даже за живот хватается: — Чучелко, ты ещё меня в штат не взял, чтобы увольнять. — А я возьму, и тут же уволю. — Какая изощрённая месть. — Ну?! — Тэхён ненавидит ждать и не очень хорошо умеет уговаривать, он привык получать всё и сразу, по первому требованию, поэтому сейчас начинает выходить из себя. — У меня в пятницу съёмка в семь вечера, — Чимин сдаётся, толком не повоевав. — Приеду, как закончу. — Какая такая съёмка?! Кого ты собрался фотографировать?! — Одного очаровательного юношу по имени Чой Ëнджун. Очень перспективный мальчик, и хорошенький до нельзя. Тэхён вспыхивает моментально, ведь он до чёртиков ревнив, и сам уже давно считает Чимина своим личным фотографом. — Что? Это он? — Какой «он»? — Ну, это он тебе нравится, да? Чимин почему-то смотрит загадочно и таинственно, пожимает плечами. — Кто знает? Может и он. — Покажи мне его рожу. — Ревнивец, — Чимин улыбается очень, очень самодовольно, чем бесит Тэхёна ещё сильнее. — Я повторяю: покажи мне его рожу распрекрасную. — Гугл тебе в помощь. — Издеваешься? — Ага. — Я должен знать, кто, во-первых, тебе позирует, а, во-вторых, не отвечает тебе взаимностью. — Он, кстати, — как-то многозначительно говорит Чимин, — выше тебя. Тэхён, в приступе яростной ревности, берёт свой телефон и открывает поисковик. Мальчик на фотографиях глядит огромными оленьими глазами, и улыбается настолько пухлыми губами, что Тэхён невольно думает об инъекциях. Хочется сказать что-нибудь нехорошее, но раз уж Чимин выбрал это мультяшное создание в зазнобы, нужно попридержать язык за зубами. — Симпатичный. — Я же говорю. — Давно ты с ним работаешь? Чимин смеётся, и в этот раз как-то обидно: словно он взрослый, а Тэхён — малыш и несмышлёныш. — Если бы ты чуть чаще интересовался хоть чем-нибудь, кроме шампанского и тусовок, зай, то знал бы куда больше, а удивлялся бы куда меньше. Укол достигает цели, и Тэхён неприязненно морщится. Но Чимин прав, как всегда прав, и Тэхён чувствует свою вину перед лучшим другом, который всегда появляется по первому зову, но ничего не требует взамен. И, кажется, уже и не ждёт ничего. — Так давно ты с ним работаешь? — Третья съёмка будет. — Вот как… Он действительно хорошенький, Чим. — И дурачок. Ещё ребёнок совсем. Но с ним приятно работать, он очень ответственный. И не пьёт. Тэхён шмыгает носом и раздосадовано хмурится. — Да понял я, понял, что хуже меня никого не бывает. Но ты приедешь на вечеринку? — После работы, зай. Если успею. На оставшиеся два дня до вечеринки Тэхён запирается дома, играет с Ëнтаном и часами смотрит в потолок, обдумывая то, как он докатился до такого. Как умудрился упустить всё на свете и стать настолько дерьмовым другом. С Чимином-то понятно, его скоро к лику святых можно будет причислять, такой он добрый и самоотверженный. Он всё равно остаётся рядом, хотя — и это объективно, — Тэхён не заслуживает даже взгляда в свою сторону. А он ещё о какой-то там личной жизни мечтает, дурак. Да кому он нахрен сдался, с таким-то отношением к окружающим? Как-то становится невесело, совсем невесело, и Тэхён, в очередной раз дав себе поблажку и начисто забыв о данных обещаниях, берёт из бара бутылку шампанского, и устраивается на террасе, чтобы курить, пить и смотреть на ночной город с высоты двадцать какого-то там этажа. Плохи его дела, как выходит. Очень хочется как-то извиниться, измениться, заслужить то отношение, которое Чимин даёт ему не просто так даже, а вопреки. Но пузырьки шумят в голове, и Тэхён просто мрачнеет, всё больше себя жалея. В конце концов, он просто дьявольски одинок. Так одинок, что и сказать-то стыдно. Одной бутылкой он не ограничивается, естественно, хотя перед каждым глотком обещает себе, что вот этот — последний. Может, он и правда алкоголик? Может, Чимин прав и стоит обратиться в клинику? Подлечиться, привести себя в чувство, к психологу походить?.. Где б ещё смелости на это всё найти, вот вопрос. В день вечеринки Тэхён не пишет Чимину с напоминанием о встрече, чтобы лишний раз не расстраиваться. Одевается он так, чтобы точно быть в центре внимания: непривычно узкие джинсы, абсолютно прозрачная обтягивающая тело блузка и любимая шикарная шубка леопардовой расцветки. Тяжёлые серьги с огромными алыми камнями, куча колец и браслетов, приторно сладкие духи и густые, как бывали в юности, стрелки на глазах. Почему-то так сильно злит, что Чимин сейчас будет фотографировать кого-то другого!.. В огромном шикарно обставленном зале уже прилично народу, и Тэхён начинает здороваться с каждым, кого знает, сразу взяв с подноса бокал шампанского. На него смотрят все, как он того и хотел, но каждый взгляд ужасно бесит и выматывает. К четвёртому или пятому бокалу в поле зрения появляются европейские заказчики, и Тэхён надевает на лицо маску великой радости. Благо, эти люди прибыли с переводчиком, и не приходится изъясняться жестами. Опять льётся французская речь, и Тэхёну делается ужасно тоскливо. Когда Ким Тэхёну тоскливо — он танцует. Он танцует, как бог и как в последний раз. Он смеётся, пьёт шампанское, от которого уже тошнит, отвечает на вопросы для готовящегося выпуска, сам не замечая, что через слово ссылается на самого лучшего в мире фотографа, благодаря которому вообще состоялась его карьера. Естественно, гости хотят познакомиться с гением, но… Но Чимин всё не приезжает и не приезжает, хотя время идёт к одиннадцати часам, и отчаянье внутри Тэхёна подходит к критической отметке. — Прошу меня простить, я на минуту, — мурлычет Тэхён, хватает ещё один бокал с подноса, и выходит на террасу, на которой, по счастью, никого нет. Забыв о любых предосторожностях, он достаёт из кармана шубы электронку с привычным сахарным вкусом, и глубоко затягивается. Одиночество наваливается стотонной плитой, под которой практически невозможно дышать. Сейчас Тэхён кажется себе отвратительным и жалким. Он отставляет бокал, потому что пить больше просто не может, опирается животом на ограду террасы и думает о том, что может было бы и славно сейчас перекувырнуться через перила и полететь вниз. Корчить из себя гламурное счастье как-то больше не получается, вот совсем никак. И смысла дальше тянуть эту лямку не находится. Теряется всякий смысл, потому что для таких, как он, у бога счастья не припасено, видимо. Чего только не полезет в пьяную голову. Начинает тошнить, и Тэхён разворачивается, сползает вниз, садится на корточки, тяжело привалившись спиной к ограждению, и сжимает голову руками, безбожно портя укладку. И хрен бы с ней. Тошнит. Хочется плакать. Хочется домой. Хочется тишины. Хочется кричать во всё горло, крушить всё вокруг и лезть в драку. Хочется спать. Хочется проснуться. — Ну чего ты? — ласково-ласково спрашивает самый родной на свете голос, прямо на ухо, и теплые руки касаются запутанных в волосах пальцев. — Опять надрался? — Чим? — Нет, долбоёб, Санта Клаус. Ты же обещал не пить, ну какого чёрта ты никогда не держишь слово? Тэхён не открывает глаза. Сейчас, когда Чимин рядом, ему немного спокойнее. — Чима… Пожалуйста, не ругай меня сейчас, лады? Мне так паршиво, Чим, что я сдохну, наверное, с минуты на минуту. Чимин — он же абсолютно точно самый лучший. Он всё чувствует, всё понимает, поэтому перестаёт ругать, а просто садится по-турецки прямо на пол, и обнимает прямо так, с прижатыми к голове руками. — Ну что такое, зай? Голова болит? — Внутри всё болит. — Печень? — Душа. Чимин так вздыхает, что Тэхёну делается стыдно, так отвратительно стыдно, но ещё сильнее себя жаль. — Как там твой мальчик? — Не особо. Что-то грустит. — День сегодня такой у мальчиков, — Тэхён говорит тихо и жмурится, потому что глаза щиплет. Чимин вздыхает опять. Только по голове гладит, а потом как-то так ловко просовывает руки под шубу, и обнимает там, привлекая к себе. — Зай… Ну что такое? Поговори со мной? Хочешь домой? — Хочу, — говорит Тэхён и расслабляется в теплых руках и не думая вставать. — Я совсем один, Чим. Дерьмовый я человек, Чим. И я это заслужил, но… Чимин прокашливается, словно просит замолчать, и Тэхён замолкает, только носом куда-то в грудь тычется. — Знаешь, — ласково-ласково говорит Чимин своим нежным голосом, — что? Помнишь, ты спрашивал, говорил ли я мальчику, в которого влюблён, о своих чувствах? — Помню. — Тэхёну сейчас совсем не хочется про того губастого думать, но Чимин говорит, и он слушает. — Так вот, — Чимин вдруг звучит очень серьёзно, даже почти отчаянно. — Я тебя обманул. — М? — А ты прав, он дебил. Потому что ничего не понимает. Я говорил ему пятьсот тысяч раз. Тэхён даже голову поднимает, и смотрит в серьёзное, сосредоточенное, и ещё — неуловимо печальное лицо лучшего друга. — Как так? Чимин молчит, а потом улыбается, и его улыбка тоже печальна. — Вот скажи мне, дебилушка. Я говорил тебе, что люблю тебя? — Говорил… — Тэхён хмурится, силясь понять, но в голове шампанское, и все мысли плывут, как воск под язычком пламени. — А я говорил тебе, по сто тысяч раз на дню, что ты… что ты удивительный? Что ты красивущий, и дело не в морде твоей пьяной, а в том, что у тебя внутри? — Говорил, Чим… — Целовал ли я тебе руки, когда тебе паршиво? — и подносит увешанную перстнями ладонь к губам, и привычно целует чуть выше костяшек. — Целовал… сотни раз, Чим. Тэхён смотрит, смотрит, и всё никак моргнуть не может. Как-то всё это невозможно, невыносимо и слишком похоже на сон. Один из тех снов, после которых не знаешь, как жить дальше. — Хоть раз я отвернулся от тебя? — Нет, Чим. Ни разу. — Ну вот, — печальная улыбка делается шире. — А ты всё ищешь кого-то другого, зачем-то похожего на меня, хотя, вот он я, под боком. — Чимин… — Я понял, что люблю тебя, когда нам было по восемь лет. А ты не понял этого до сих пор. У тебя ещё остались вопросы, почему у меня никого нет? Тэхёну хочется за голову схватиться, и всё-таки проснуться уже наконец. Но Чимин, кажется, абсолютно настоящий, он смотрит так грустно и всепрощающе, и гладит по щеке своей смешной детской ладошкой так нежно, что глаза у Тэхёна всё же намокают. — Отвези меня домой. — Поехали, зай. Поехали. Тэхён ни с кем не прощается, никому не отвечает, и этим он, наверное, ломает себе карьеру, но. Но сейчас Чимин, и это важнее всего на свете, потому что ему грустно и, кажется, он напуган сам собой, своей первой в жизни откровенностью, и Тэхён чувствует свою ответственность перед ним. Даже трезвеет немного, настолько, чтобы идти ровно, чтобы в машину сесть самому. — К тебе? — К тебе. — Ëнтани там один. — Чёрт, — Тэхён кривится, потому что собака ни в чём не виновата, и укол совести слишком болезненно отдаётся во всём теле. — Ко мне. — Я думаю, — тихо говорит Чимин, прикуривая одновременно с тем, как выводит машину с парковки, — может, мне его у тебя забрать? У тебя всё пьянки да тусовки, а он хороший мальчик и всё время по тебе скучает. — Больно, Чим. — Мне тоже. — Это моя собака, — жалко говорит Тэхён, уже вовсе в этом не уверенный, когда молчание затягивается. — Я всё время по тебе скучаю тоже. — Бьёшь? — Бью. — У тебя отлично выходит. — Прости, зай. Я… я сегодня сам не свой, прости. Устал я, так сильно устал. Последние слова звучат совсем паршиво, так паршиво, что Тэхён весь сжимается в точку и задерживает дыхание. — Подожди, — прости он, и осторожно накрывает пальцы, лежащие на руле, своими. — Пожалуйста, не бросай меня. Я смогу всё исправить. Понятия не имею, как, но смогу, обещаю. Чимин вдруг коротко смеётся. — Ты не сдержал ещё ни единого обещания. — А ты меня всё равно любишь? — Всё равно люблю. Видимо, дебил тут не только ты. А то и вовсе не ты. Ëнтани, радостно виляя хвостом, бежит навстречу, но не Тэхёну, а Чимину. Тот обнимает собаку, сев на корточки, а Тэхён опять сползает по стене, и думает, что это так похоже на конец, настоящий конец всего. Допрыгался, довоображался. — Тани, обними папу, ему очень грустно, — просит Чимин, поднимаясь на ноги, но Тэхён успевает поймать его за руку и потянуть вниз, к себе. — Не бросай меня, пожалуйста. — А что ты мне предлагаешь? Ты про «всех парней» говорил, что меня невозможно зафрендзонить, но ты сам… — Я очень пьяный, — жалобно говорит Тэхён, но в груди его поднимается уверенность, какая-то радостная, ликующая уверенность. — Но это в последний раз. И это первое обещание, которое я сдержу. Не фыркай. Ну поверь мне в последний раз, ну. Чим, я не проебусь. Не к месту вдруг приходит в голову, почему Чимин всегда делал самые красивые фотографии. Потому что он снимал не просто модель, он снимал любимого человека. И на фотографиях Тэхён всегда выходил таким, каким Чимин его видит. Восхитительным. — Ты же идеальный, дурачина. Я всю жизнь тебе это говорю. Да, я долбоёб, я помню, и мне в голову никогда не приходило, что у нас с тобой что-то может быть, Чим. Чимин смотрит так, словно ему тяжко-тяжко, а Тэхён пьяный-пьяный, и он не привык решать проблемы, он привык, что всегда приходит Чимин и спасает, но сейчас-то дело другое, сейчас помощь нужна самому Чимину. — Поцелуешь меня? Ëнтан, сидящий с ними рядом, вдруг радостно тявкает и забирается на колени Тэхёну, чтобы сидеть между ними, и тявкает ещё раз. — Видишь, даже твой сын говорит, что надо меня поцеловать. Чимин усмехается как-то нервно. — Это твоя собака, чучело. — Он так не думает. Это наша собака. Поцелуешь? Чимин так смотрит, словно думает что-то вроде «умирать, так с музыкой», и кивает. — Только не пей больше так много. — Не буду. Ничего не буду, обещаю, только поцелуй уже. Чимин целуется сладко-сладко, только губы у него чуть дрожат от волнения. Но он целует, сладко и хорошо, и Тэхён обнимает его за плечи, и это так правильно и так уместно, что не понятно, как удалось двадцать семь лет прожить без этих поцелуев. Чимин целуется сладко-сладко, и губы у него мягкие-мягкие, и язык тоже: Тэхён не понимает, трезвеет он, или пьянеет пуще прежнего. — Я люблю тебя, зай. Наверное, именно этих слов, сказанных вот так искренне и обезоруживающе нежно, всю жизнь ждёт каждый. Тэхён вот дождался. Дождался, наконец. А самому Чимину осталось ждать совсем немного, может, день, а может какой-то час. OWARI