Инстинкт

Болезнь разъедает его изнутри. Перемалывает внутренности и кости, день за днем подтачивает волю. Леви прячет свой постыдный недуг, оберегает от чужих глаз, закладывая его в груди тремя каменными стенами. Но он рвется наружу, прорастает отравленными побегами.  Гадкое семя упало в плодородную землю дурной крови.  Это наследственное, твердит он себе, вспоминая обветренное жизнью и боями лицо Кенни. Ни словом, ни жестом не выдает себя, глядя бесстрастно, следуя на почтительном расстоянии. Даже когда все становится хуже, когда скупое рукопожатие превращается в длинную ласку теплых ладоней и мозолистых пальцев, он держится. Сжимает зубы, напрягает все мускулы, лишь бы не сорваться. Ведь он уверен: в день, когда Эрвин Смит узнает правду, все тут же кончится. А пока они лишь верные соратники днем и друзья по койке ночью. Он знает, такое бывает с солдатами. Без женской ласки мужчины дичают, ищут выхода напряжения в бесконечных стычках друг с другом. Или в тепле знакомого тела, что лежит рядом на жестких казарменных нарах. На это глядят сквозь пальцы. Не осуждают и не приветствуют, лишь смеются изредка, да шикают, когда скрип соседней койки в ночи не дает уснуть. Вот и между ними случилось подобное. Эрвин утопает в работе, с трудом успевая бриться и есть. Леви слишком брезглив для одноразовых связей за деньги. Просто короткое касание двух израненных тел, необременительное и безопасное. Оно случается редко. После вылазки. Или когда Эрвин выпьет больше обычного. Или вернется из Митры — злой на весь мир после светских расшаркиваний с начальством. Он ничего не говорит, этому нет названия. Просто легко скользит пальцами по форменной куртке, от шеи и вдоль позвонков, до поясницы. Это безмолвный сигнал, знак, что он оставит дверь незапертой. Леви лишь скупо кивает ему в ответ, не отвлекаясь от документов.  Эрвину незачем знать, что изнутри его окатывает жаром, что пальцы становятся мокрыми, а буквы перед глазами плывут. Он нарочито аккуратно прибирает рабочее место, не торопясь спускается в душевую, тщательно моется, надевает все свежее и выжидает еще пару минут, чтобы не оказаться в чужой спальне слишком поспешно. Даже лежа в постели Эрвин продолжает работать, делает пометки на полях книги огрызком карандаша, но взгляд его немного теплеет, резкая складка между бровей чуть смягчается. — Ты закончил? — всегда спрашивает Леви бесстрастно. Эрвин кивает, убирает бумаги. — Иди ко мне. От этих слов, от негромкого, лишенного командирских ноток голоса у Леви слабеют ноги. Те самые ноги, что крушат черепа и ломают ребра. Он неспешно подходит к кровати, чуть ухмыляется, берется за пуговицы на рубашке. — Сегодня хочешь при свете? Иногда Эрвин задувает свечу, иногда оставляет слабый огонек. В его решениях нет никакой системы, кажется, это лишь человеческая прихоть. Слова “прихоть” и “Эрвин Смит” уживаются плохо. Намного лучше ему подошли бы тяжеловесные “долг”, “обязательство”, “необходимость”. Леви аккуратно складывает вещи на стуле, рядом такой же стопкой лежит одежда Эрвина. Внутри привычно колет завистью: сам он носит форму того размера, что обычно выдают женщинам или вчерашним детям из кадетских наборов. В те ночи, когда свеча остается гореть, он всегда поворачивается к Эрвину спиной. Ложится на живот или встает на четвереньки, подложив под колени подушку. Эрвин просит его сесть сверху, но Леви отказывается. — Не сегодня. Он боится выдать себя лицом и лихорадочным взглядом.  Эрвину незачем видеть такое. Он пугающе проницателен. Леви не хочет стать поводом для неудобств, отвращения, жалости. Его болезненная одержимость — его проблема. У Эрвина хватает своих. А еще он твердо уверен: узнай Эрвин истинный масштаб его болезни, он тут же прекратит их редкие ночные встречи. Любой разумный человек захочет быть от лесного пожара подальше. Эрвин берет его грубо, от этого больно и чуть унизительно. Но Леви терпит, ему это на руку. Если бы их близость стала нежной, он не смог бы сдержаться, кончил с содроганием и громкими стонами, едва почувствовав его внутри. По той же причине Леви не позволяет ему касаться своего члена, делает вид, что ему неприятны ласки сосков. Все это стало бы порохом, брошенным в костер. Он довольствуется лишь жесткой хваткой на бедрах, укусами в шею, звуком шлепков плоти о плоть и ритмичным скольжением внутри. Леви бы с удовольствием закрыл уши руками, чтобы не слышать низких, гортанных стонов, они слишком быстро подгоняют его к обрыву развязки. Он всегда успевает кончить первым. Теряя контроль, сам подается назад, зажимает зубами угол подушки, чтобы не выкрикнуть лишнего, сжимается, пульсирует вокруг крепкого члена.  Оргазм без рук всегда пугающе длинный, накатывает волна за волной, обволакивающий внутри сладкой негой. Совсем не похожий на тот, когда он помогает себе кулаком. Даже сперма вытекает иначе — не резким выстрелом, а ленивыми толчками, словно каждое движение Эрвина выдаивает его досуха. — Не в меня, — севшим голосом хрипит он. Скольжение внутри становится прерывистым, дерганым, Эрвин вынимает за секунду до пика, быстро двигает рукой и с протяжным выдохом кончает ему на спину, валится рядом. Леви лежит неподвижно, даже не пытаясь свести распяленные ноги.  Его жжет разочарование: внутри тянет от пустоты. Каждый раз он хочет попросить Эрвина кончить внутрь, чтобы всем телом ощутить его удовольствие, чтобы даже уйдя к себе, сохранить в себе его горячее семя. Но всякий раз он врет себе и ему. Леви кажется, что это было бы слишком интимно, непозволительно лично. Ему думается, так должны делать те, кого приводит в постель любовь, а не мимолетная похоть. Он пытается быть последователен в своей брезгливости, наверняка Эрвин бы удивился, накинься Леви на его, облизывая его от огрубевших стоп до самого лба, собирая пот, запах, каждую каплю пролитой страсти. Леви сглатывает набежавшую слюну и давит в себе это желание. В нем есть что-то от неистового голода титанов, ему хочется сожрать Эрвина целиком, чтобы слиться с ним воедино и уже никогда не быть двумя раздельными телами. Он давно знает, что безнадежен. Но его каждый раз пугает эта безоглядная жажда. За бутылкой крепкого Кенни как-то обмолвился о роке всех Аккерманов, о том, как встретил Ури Рейсса и признал его “своим человеком”. При упоминании последнего его лицо вдруг сделалось незнакомым — мягким, почти нежным. Тогда Леви не понял смысла этих слов, но годы спустя к нему пришло осознание. “Его человеком” оказался Эрвин Смит. Невероятной удачей стало то, что Леви не удалось его убить, что Эрвин разглядел в нем ценность, что однажды между ними случилась близость. Ему повезло так, как он не смел даже мечтать. И теперь он отчаянно пытался не потерять это. Леви вздохнул, свел ноги вместе, неловко вытерся заранее приготовленным у кровати полотенцем. Леви усмехнулся: даже в быту Эрвин просчитывает свои ходы наперед. Эрвин дремал. Леви позволил себе еще минуту щемящей сердце слабости, прежде чем уйти к себе. Просто лежал рядом, вдыхал ставший родным запах, разглядывал первые нити седины в светлых волосах, лучики ранних морщин в уголках глаз. Эрвин был посланием небес, Леви уже давно расстался со своим сердцем и жизнью. Он лгал, что отдал его легиону. На самом деле оно всегда принадлежало Эрвину Смиту.