Настоящее спокойствие

Кэйе восемь, когда он встречает Альбедо впервые. На тот момент он живет в поместье Рангвиндиров уже почти год. Солнечный свет, спелые закатники, свежий ветер, алые волосы молодого наследника — всё это стремительно вытесняет из его головы воспоминания о безжизненной Каэнри`ах, заставляет их блекнуть, как кошмарный сон поутру. В дверь стучат. Мальчишка вприпрыжку несется к выходу, обгоняя горничных, — Крепус говорил, сегодня к ним придёт особенный гость, и Кэйа хочет хоть мельком увидеть его прежде, чем взрослые запрутся в кабинете. Он распахивает дверь. На пороге, занеся руку для дополнительного стука, стоит очень красивый, совсем молодой человек. Взгляд его светлых глаз опускается, чтобы обнаружить ребёнка — теплеет, лучится спокойствием, любопытством и узнаванием. А затем мужчина склоняется в легком поклоне, прижимая правую руку к груди, боком кулака к сердцу, и произносит: — Рад встрече, Ваше Величество. Это каэнрийское торжественное приветствие и каэнрийская речь. Кэйа в ужасе. Забыв все приличия, он срывается с места. Потом долго сидит, прячась, в своём особом месте — даже Дилюк не может найти его здесь. Мальчишку бьёт крупная дрожь, он хочет зажмуриться, но боится закрыть глаза, сжимает тупой тренировочный меч в побелевших пальцах. Он верит: они пришли за ним. Пришли, чтобы забрать обратно, забрать от цветущих виноградников, от чудесных кристальных анемо-бабочек и от Дилюка. От всего, что он успел полюбить. Он ждёт, и ждёт, и ждёт — готовый сражаться за своё право остаться здесь, но ничего не происходит. Страх не может длиться так долго, и вскоре Кэйа встаёт. Не выпуская меча из рук, он отправляется на разведку: что, если страшный каэнриец вредит его семье? Эта новая мысль обжигает мальчишку, и, позабыв о страхе за себя, он в спешке пробирается по коридорам — ворс мягких ковров скрадывает его шаги. Наконец, он слышит голоса. Крепус и незнакомец о чем-то разговаривают — вполне миролюбиво. Кэйа знает, что если замешкается хоть на мгновенье, то сомнения и страх снова охватят его, поэтому заставляет себя шагнуть в гостиную без промедления. Горничные взрываются кудахтаньем, он слышит их шепотки: «Юный господин! Меч! Как же так!» Слышит строгий, разочарованный голос Крепуса: — Кэйа! Объяснись. Кэйа не смотрит на них. Только на незнакомца. Тот кажется почти безобидным: молодой, меньше Крепуса, но Кэйю не обманешь. Он видит глаз бога, и видит что-то хищное в красивом лице, в разлете тонких бровей. Ему кажется, что сейчас это лицо вытянется, станет драконьей мордой, и ничто не сможет остановить разрушения. Незнакомец смотрит на него в ответ. Его взгляд всё такой же спокойный, и почему-то очень понимающий. Это длится всего жалкие несколько секунд, а затем незнакомец произносит ровным тоном, оборачиваясь к Крепусу: — Боюсь, это я должен объясниться, — делает паузу, дожидаясь, пока соберёт взгляды всех в комнате, и продолжает, — Полагаю, я случайно напугал юного господина, когда он встретил меня в дверях. Он снова оборачивается к Кэйе — мальчишка неосознанно задерживает дыхание — незнакомец подходит ближе. Кэйа крепче стискивает рукоятку меча. — Меня зовут Альбедо, — представляется он, — Я рыцарь Ордо Фавониус. Моя работа — защищать людей, юный господин, — в этом «юный господин» Кэйа отчетливо слышит прежнее «Ваше Величество», — Я никогда вам не наврежу, и я сожалею, что наше знакомство не заладилось. Так Кэйа узнаёт, что этот каэнриец еще и очень умён. Без слов понял, что Кэйа хранит своё происхождение в секрете, и сумел поговорить с ним, чтобы донести это своё понимание и свою лояльность, чтобы окружающим это казалось совершенно обычным разговором. Кэйа хмурится, пытаясь уложить кусочки пазла в своей голове. Каэнриец? Ордо Фавониус? Это не имеет смысла, но Альбедо, вроде, не собирается ему вредить. Гость всё еще не нравится мальчишке, но он немного расслабляется. Взрослые возвращаются к своему разговору, как это часто бывает, будто позабыв о ребенке. Крепус вскользь приносит свои извинения за нелюдимого приёмного сына, в то время как Альбериха окружают горничные, аккуратно забирают меч из его рук. Пока его вежливо, но настойчиво выпроваживают, Кэйа силится уловить обрывки светского разговора. — Поразительно, господин алхимик, Вы совсем не изменились за те несколько лет, что живете в Мондштадте. Кэйа рад, что Крепус хоть немного настороже, и не обманывается кротким видом их гостя. Альбедо, однако, со спокойной улыбкой отмахивается от завуалированных подозрений: — Как и Кли. Бархатный, низкий смех Крепуса. — Каких только людей не встретишь в городе свободы! Хотя малышка, всё же, немного подросла… — Просто в её возрасте ход времени заметнее. Но Вам, наверное, интереснее, как мне удалось модернизировать… Кэйю выволакивают, наконец, за дверь, и тяжелые дубовые створки отрезают звуки голосов, делая их слишком невнятными, чтобы можно было что-то различить. Мальчишка порывается приложиться ухом к маленькой щелочке между полом и дверью, когда его встряхивают за шкирку, и он всё-таки переводит взгляд на Аделинду. Сглатывает. Она очень, очень зла. — Господин Кэйа! Хоть бы постыдились!.. Её воинственную тираду сбивает Дилюк. Он тянет горничную за рукав, и — Кэйа не видит, но уверен, — делает тот самый взгляд, которому Аделинда никогда не могла долго сопротивляться. — Прости его, Аделинда. Он же столько пережил, — старая уловка, но до сих пор почти всегда срабатывает. — Господин Дилюк, сегодня господин Кэйа и впрямь перегнул палку, — пытается казаться суровой горничная, но они оба видят, как растаяло её сердце. Дилюк всегда по-особенному действовал на женщин. — Я поговорю с ним как мужчина с мужчиной! — пылко обещает Дилюк, и женщина тает окончательно. — Ну раз так… — она отпускает Кэйу, — Что ж, Вас он, возможно, послушает… Кэйа спасён. Как всегда. Дилюк, конечно, не собирается его ругать. Вместо этого мальчишки прячутся в их тайном месте за конюшней и шепчутся. — Что это был за человек? Ты выглядел очень… — Дилюк слишком благороден, чтобы обнажить слабость Кэйи, назвав его напуганным вслух, — Встревоженным. Взгляд темно-красных глаз — такой заботливый, теплый и решительный, — пронзает его насквозь. Дилюк действует по-особенному… не только на женщин. Кэйа сглатывает. Он не хочет лгать, но правда такая чудовищная, что говорить её еще сложнее. «Однажды, — обещает он себе в очередной раз, — Однажды я расскажу». И врёт:  — Я… спутал. Он был очень похож на одного плохого человека, но это не он, — подумав, добавляет для убедительности, — Точно не он. Не может быть он. Альбедо же уже много лет как в Ордо Фавониус, верно? Дилюк кивает с серьезным видом и немного смягчается. Кэйе больно от того, насколько легко тот верит в его ложь. *** Кэйа опасается Альбедо… первое время. Но тот дружелюбен, спокоен, ненавязчив, не стремится сократить дистанцию и как будто вообще не обращает на него внимания. Они не становятся хорошими друзьями — они и видятся от силы несколько раз в год, и не каждый раз разговаривают, — но Кэйа привыкает к нему, привыкает, что вот он здесь, таинственный каэнриец, ходит с ним по одним улочкам Мондштадта, и ничего плохого не случается. Кэйа живёт свою жизнь, взрослея, Альбедо же, кажется, совсем не меняется. Кэйа вступает в Ордо Фавониус и Альбедо вежливо кивает ему в коридорах. В какой-то момент Кэйа обнаруживает, что он перерос Альбедо и стал шире в плечах, но странное чувство в животе, похожее на страх, еще скреблось время от времени, когда Альберих видел ту скрытую за спокойствием хищность в выражении лица алхимика, которую не видел больше никто. От этого чувства некомфортно и немного стыдно — Кэйа рад, что о нём никто не знает. А затем погибает Крепус. Дилюк приносит эту новость глубокой ночью. Он многое пережил за день: трагедию с повозкой, а затем разбирательства с Фатуи и Ордо Фавониус. Он рассказывает Кэйе всё — они очень близки — раздраженно меряя шагами комнату в бессильном, слепом гневе. Кэйа обычно хорош в сдерживании эмоций, но сейчас ему на лицо лезет улыбка — широкая, счастливая. Он чувствует невероятное, всеобъемлющее облегчение. Дилюк сконцентрирован на своих чувствах, но в какой-то момент замечает это, бросает с подозрением: — У тебя истерика? — Я так рад, — Кэйа всхлипывает. От счастья. Ему кажется, он наконец-то может рассказать, — Что Крепуса убили Фатуи. Теперь они не заставят меня сделать это. — О чем ты? Кто «они»? Фатуи? Кэйа отрицательно качает головой. И рассказывает. Он хочет рассказать всё, совсем всё, и о Каэнри`ах, и о своих чувствах к Дилюку на десерт — но не успевает. Он произносит всего несколько основных тезисов — и ярость уродует лицо Рангвиндира. Его гнев — на судьбу, на богов, на отца, на Фатуи, на Ордо Фавониус — наконец находит цель. Кэйа не верит, что Дилюк нападёт. Не верит, что тот переступит через всё, что у них было — через их близость, через их опыт, через его жизнь, — но Дилюк замахивается пылающим мечом. На короткий миг Кэйу пронзает горе, но оно сразу же сменяется гневом. Как Дилюк только посмел. Он обещал, что всегда выслушает, обещал, что всегда защитит — Кэйа, зная, что однажды расскажет, стряс с него тысячу подобных обещаний. Предатель. Кэйа взмахивает своим мечом, зная, что хоть и не остановит атаку, но сумеет отвести от себя часть её разрушительного потенциала. Он не собирается умирать здесь. Он защитит себя. Получается эффективнее, чем он ожидал — ему требуется несколько секунд, чтобы понять, почему, и откуда весь этот лёд. Кэйа ведёт плечом, удивленный отсутствием боли, наспех осматривается — кто его спас? — и наконец замечает крио-глаз бога на своём поясе. Он так долго мечтал об этом, но сейчас совсем не рад. Впрочем, несчастным он себя тоже не чувствует. Внутри него — холод и пустота, и это не так уж и плохо. Кэйа находит в себе силы усмехнуться человеку, которого он любит — и который попытался его убить. У Дилюка совершенно пустой взгляд. — Что же это за Боги, что благословили тебя, каэнриец, — доносится до Кэйи тихое и совершенно разбитое. Дилюк тоже чувствует себя преданным, — понимает он, — преданным всеми, всем миром, товарищами и даже тем, кому он доверял больше всего — своим названным братом. Однако, Кэйа не может найти в себе сочувствия: — Ты потерял свой шанс узнать подробности. *** Кэйа плетется под проливным дождём в сторону Мондштадта, не чувствуя холода. У него нет какой-либо цели, просто — куда еще? Лучше уж ночевать в гостинице, чем под ночным небом. Однако, когда фонари ночного города маячат уже вблизи, он с усилием заставляет свою пустую голову наполнится мыслями. Он… хочет с кем-то поговорить. К кому ему стоит пойти? К Джинн? К той дикой девочке с Драконьего Хребта — Розарии — с которой они недавно сдружились? К кому-то из товарищей по Ордену? Нет, нет. Это будет мучительно. Как он им расскажет? Ему нужен кто-то… понимающий, кто-то… лояльный. Правда в том, что такой человек существует. Ноги приводят Кэйу к дому Альбедо. Тот открывает дверь после нескольких коротких стуков: явно разбуженный, но собранный. Готовый включиться в любую важную работу. При взгляде на Кэйу его выражение лица чуть смягчается, и он молча отступает, пропуская гостя в дом. Указывает в сторону кухни, приносит сухую одежду. Кэйа надевает сухую майку, сбросив собственную насквозь мокрую одежду на пол, но остается в сырых штанах. Вытирает голову полотенцем, кидает его тоже. Альбедо всё еще молчит, в алхимическом приспособлении быстро-быстро закипает вода, и перед Кэей опускается чашка с горячим чаем. Юноша не чувствовал холода, но чувствует вкус. Замечательный чай, Альберих никогда не видел такого в лавках — видимо, собственный букет. Альбедо смотрит своим спокойным и внимательным взглядом — не торопит. Как на алхимическую реакцию, еще не достигшую нужного состояния. — Расскажи, — неожиданно для себя требует Кэйа, — Кто ты такой? Неловко разговаривать по душам с кем-то, кто знает о тебе всё, и кого ты, напротив, совсем не знаешь. К тому же, ему нужно что-то — что угодно — чтобы переключится со своих мыслей. Немного отдохнуть от них. — Какой-нибудь гениальный алхимик, избежавший проклятия и живущий вечно? — Почти, — послушно отвечает Альбедо, не сводя с него глаз, видно, его совсем не смущает такое резкое, запоздалое требование, — Моя наставница была таким человеком. А меня она создала уже после катастрофы. — В смысле, родила? — не понимает Кэйа. — Создала. И Альбедо рассказывает. Кратко, но вполне полно. Про Рейндоттир, про её чудовищные создания, про дракона Дурина и про свою собственную нестабильную природу. Кэйа бормочет «так и знал», допивает вторую кружку чая с печеньем и чувствует себя лучше. Рядом с такими глобальными проблемами его собственные… откровенно мельчают. И оказывается совсем не страшно рассказать про Дилюка. Альбедо задумчиво перебирает сухие травы, которые отправятся в измельчитель, чтобы стать следующей порцией чая. — Если Рангвиндир решит рассказать всем, я определенно смогу составить заключение, что он повредился рассудком. Кэйа возмущен. Дилюк бы никогда! Он вообще не об этом! Не успевает ничего сказать, как собственные мысли застают его врасплох: он ведь, получается, совсем не знает Дилюка. Он и нападения не ожидал. — Понимаю твоё негодование, — голос Альбедо размерен, как метроном, — Но это более насущная проблема, чем твоё разбитое сердце. «Разбитое сердце, — кривится Кэйа мысленно, — Как пошло». — Скорее всего, ты чувствуешь себя… опустошенным, — продолжает Альбедо, — Не хочешь дальше жить, или не знаешь, как. Но правда в том, что большинство людей чувствует это рано или поздно. Это весьма… обыденный опыт. И большая часть успешно переживает его. Это жестокие слова, но Альбедо знает, куда бить. Кэйа всегда знал, что он важен. Важнее других, сильнее других. В конце концов, он — наследник королевского престола. И мысль, что его сможет поставить на колени что-то обычное, примитивное… Эта мысль претит ему. Он не замечает, как заставляет себя расправить плечи, но ловит взгляд Альбедо, полный одобрения. В эту ночь Альбедо стелит ему на диване, а утром Кэйа перебирается в казармы и у него начинается новая жизнь. *** Дилюк оставляет свой глаз бога и исчезает по каким-то таинственным делам. Первое время Кэйа малодушно рад, что не приходится объясняться, но потом он начинает скучать. Днём он забивает всё время работой — лишь бы не думать, не думать, не думать, — но Дилюк ему снится. Такой, какой был до ссоры. Улыбающийся, доверчивый, готовый защитить Кэйу от всего на свете. Это очень светлые, легкие сны, но после них очень тяжело просыпаться. Кэйа очень быстро продвигается по службе, меняются чины, жалование, казармы сменяются на собственную квартиру. Это могло бы быть ужасно, но, к счастью, ему правда нравится его работа. Нравится выслеживать преступников и карать их, нравится сражаться, нравится придумывать планы, нравится наставлять новичков и юных искателей приключений. И неожиданно нравится заходить в лабораторию к Альбедо. Конечно, он не говорит себе так: «нравится». Просто это… комфортно. Хотя правда об Альбедо оказалась гораздо страшнее чем всё, что Кэйа воображал раньше, теперь он гораздо спокойнее. Знание очень помогает. Еще Альбедо полезный: у него всегда можно перехватить важных зелий, тепловых бутылей или просто несколько тихих часов в месте, где его никто не догадается искать. Он замечает, что нравится женщинам, и пробует себя в соблазнении — всё проходит идеально, но не приносит ему удовлетворения. Похоже, что, к сожалению, женщины совсем не нравятся ему. Похоже, ему нравится только Дилюк. До сих пор. Кэйа решает больше не принуждать себя к бесплодным попыткам и это неожиданно улучшает его отношения с сослуживцами — хоть он и красив, в нём перестают видеть конкурента, и шутки про его внешний вид становятся на самом деле шутками, а не замаскированным злословием. Времена года сменяют друг друга, в какой-то момент Кэйа перестаёт их считать и даже не замечает этого. Когда Дилюк возвращается, снова стоит тёплая осень, и Альберих с удивлением понимает, что прошло уже три года. Он узнает о возвращении брата от Донны. У её прилавка с цветами собралась целая стайка девушек, — Кэйа не мог пройти мимо, — и услышал из девчачьих шепотков, что господин Рангвиндир вернулся. Кэйа думал, у него перехватит дыхание, когда он узнает — но с удивлением он обнаружил, что совсем не волнуется. Скорее, испытывает легкий интерес. Объяснив себе это тем, что еще не до конца поверил в случившееся, Альберих вызнаëт, что Дилюк занял место бармена в Доле Ангелов — что ж, хороший способ встретиться сразу со всеми, кто пожелает, без лишних хлопот. Кэйа направляется в бар. После яркого, солнечного осеннего вечера глаза не сразу привыкают к сумраку бара. Сначала его внимание привлекает шумная компания сослуживцев — он здоровается, — потом взгляд привычно нашаривает Розарию, подзывающую его своими коготками, — он кивает, — и только потом удаётся сфокусироваться на бармене. Дилюк разливает вино с закатанными рукавами рубашки — прежний Кэйа сказал бы, что он прекрасен. Кэйа ждёт, что холод и пустота внутри него скрутят его гулкой тоской, но — неожиданно — их нет. Внутри него — озорная, легкая изморозь. Он встречается взглядом с Дилюком. Тот выглядит словно немного напуганным, будто ждёт от него сцены. Кэйа только спокойно улыбается — и о, он знает, у кого украл эту улыбку, пусть в его исполнении она и неузнаваема, — и двигается к бару. — Господин Дилюк, — здоровается он, и шутит, — Давненько вас не было видно, ездили в отпуск? Дилюк хмыкает, даже слегка улыбается, и отвлекается на несколько секунд — налить вино одному из желающих. Да уж, три года — срок. Слишком много всего произошло. Дилюк даже в достаточно хорошем расположении духа, чтобы поддержать их маленький разговор: — А ты, я вижу, решил сменить имидж? Так и знал, что без надзора Аделинды ты не сможешь надлежащим образом застегнуть пуговицы. Кэйа мог бы отшутиться, но… не хотел. Ему было скучно здесь, вытягивать клещами из Дилюка хоть сколько-нибудь значимые подробности и пикироваться шутками. Он хотел к Розарии, узнать, как у неё дела с той шайкой воров. Дилюк не был скучным, нет, очевидно, он был всё таким же ярким, красивым, харизматичным, умным, загадочным — не зря местные девушки уже засматриваются на него, просто… Он был не тем подростком из снов, которого Кэйа знал и любил. А этот мужчина его не цеплял. — Две полуденных смерти, пожалуйста, — наконец говорит он. Дилюк награждает его слегка озадаченным взглядом, но подает напитки. Альберих благодарит вскользь и, лавируя между столиков, отправляется к Розарии с подарком. У той чрезвычайно довольный вид: дела явно прошли хорошо. — Хвастайся, — говорит он вместо приветствия, подавая даме бокал. Розария выкладывает ему свои последние успехи, потом — это важный этап в их работе — они сплетничают о новостях, и даже немного о Дилюке. Кэйа ожидал, что ему будет некомфортно о нём говорить, но нет — и он уже не удивляется этому. Они даже придумывают замечательную шутку с тем, как ненавязчиво вернуть Рангвиндиру его глаз бога. Они сидят в баре еще долго — но Кэйа больше болтает, чем пьёт, и когда он выходит на улицу в свежую ночь, он почти не чувствует себя пьяным — только в теле чуть больше легкости, чем обычно. Он идёт домой в замечательном расположении духа, уже мечтая о мягкой постели, когда замечает свет в чужих окнах. Альбедо. Вернулся из лаборатории. Не спит. Кэйа ни разу не заходил к нему домой с той памятной ночи три года назад, но сейчас это кажется ему… хорошей идеей. Альберих уверенно колотит в дверь, уверенный, что Альбедо будет ему рад. Очень быстро дверь распахивается, и первое, что делает Альбедо — прижимает палец к губам. — Клянусь, если Кли проснулась, то это ты будешь её укладывать. Кэйа ойкает — об этом он не подумал, кажется, он все же пьян чуть сильнее, чем думает — и обещает шепотом: — Буду как мышь. — Нет нужды, — отвечает Альбедо, пропуская его внутрь, и поясняет, — Она на втором этаже; достаточно просто не шуметь целенаправленно. Кэйа проскальзывает в помещение, благодарный, что у него не спрашивают цель визита. Он пробирается на кухню, пока его не успевают остановить, включает алхимическую приблуду, заменяющую Альбедо чайник — он насмотрелся на такие в лаборатории и знает, как они работают. Спрашивает как бы между прочим: — Какое великое открытие совершил сегодня? Будто это совершенно нормальная ситуация: завалиться просто так посреди ночи. Но, с другой стороны, почему нет? Отношения между ними выстроились вполне… дружеские? Альбедо заходит на кухню вслед за ним, смотрит с интересом, но принимает правила игры: — К сожалению, никакого, — вздыхает он, словно и впрямь обязан создавать нечто важное каждый день, — Это проблема. Местные образцы исчерпали себя. Кэйа понимает. Не важно, насколько ты хороший работник, если работать не с чем. — Какое совпадение, — фыркает он, наблюдая, как Альбедо разливает чай на двоих, — У меня тоже полный застой. Ни одной важной новости. Не хиличурлов же мне гонять? Ну, можно, конечно, но другие рыцари тогда совсем разленятся. — А как же то, что в город вернулся господин Рангвиндир? Кэйа переводит взгляд на Альбедо. Вопрос не застаёт его врасплох, но вот живой интерес алхимика — да. Почему тот так внимателен? Кэйа ведёт плечом и выдавливает из себя ответ только для того, чтобы пауза не затягивалась слишком сильно: — Это не очень-то важно, — получается скомкано, и звучит не совсем так, как Кэйа хотел, он больше имел ввиду, что это не угрожает городу. Но ладно. В конце концов, это правда не настолько важно, чтобы выставлять себя дураком, разжевывая мысль. Взгляд Альбедо вспыхивает откровенным одобрением — таким, что Альберих решает спросить: — Чем это ты так доволен? — Ты так вырос. От тона, каким это сказано, почему-то по спине сбегают мурашки. Кэйа прячет взгляд, отпивая чай, и срочно пытается понять себя. Что это только что было? Альбедо, конечно, красив. Это нечеловеческая, рукотворная красота, недостижимая для создания природы — но это не главное. Альбедо — ложь на лжи на лжи. Он спокоен — и это ложь. Он вежлив — и это ложь. Он почтителен — и это ложь, никогда, никогда он не считал выше себя ни своего короля, ни магистра ордена. Он умное, хищное, дикое животное, которое смотрит с глубины спокойных внимательных глаз — со временем Кэйа чувствует этот взгляд всё сильнее, не зная, потому ли это, что он становится опытней, или потому, что Альбедо меньше скрывает от него. Но Кэйа не тешит себя надеждой, что близок к разгадке. Альбедо интересный. Альбедо будоражащий. Долгое время Кэйа жил с мыслью, что любит Дилюка, а Альбедо вызывает в нем лишь что-то между волнением и первобытным страхом. Несколько часов назад он понял, что Дилюка он больше не любит. А сейчас — что всё еще не понимает, что он испытывает к Альбедо, но это нечто поглощающее и — в одном он был прав — действительно первобытное. Усилием воли Кэйа берёт себя в руки. Пауза снова затягивается, и он говорит первое, что приходит в голову, полагаясь на свой талант к импровизации: — Слушай, я как раз хотел спросить, может… — он еще не знает, что скажет, но понимает, что тему сменить нужно радикально и срочно, — …Поедем в Ли Юэ? Альбедо моргает в недоумении. Кэйа хватается за внезапную мысль, развивая её: — У меня нет работы, у тебя нет работы. Я разузнаю как обстановка у… коллег из первых рук, ты соберешь образцы… может, распотрошим несколько сокровищниц. Он говорит, убеждая то ли Альбедо, то ли самого себя — впрочем, справляется с обеими задачами. Мысль кажется ему всё удачнее и удачнее, с какой стороны ни посмотри, и Альбедо тоже кивает: — Интересно, — трёт подбородок, в своих мыслях уже явно собирая диковинки Ли Юэ, — Мы могли бы заехать сначала… Следующие несколько часов они оказываются поглощены планированием. Кэйа расчерчивает приблизительную карту на салфетке — Альбедо мешается, настаивая, что порядок посещения мест необходимо поменять — и не думает ни о Дилюке, ни о своём статусе незваного гостя, ни тем более о своих странных чувствах. Потом становится так поздно, что даже рано — начинает светать, и они совсем часто давят зевоту в кулаках. На что-либо еще не остается ни времени, ни сил. Альбедо предлагает ему остаться на диване, но Кэйа собирается — его дом не так уж далеко. Альбедо выходит проводить его до двери, Кэйа замечает, что тот стоит подозрительно близко — обычно Альберих чувствует дискомфорт нарушения личного пространства намного раньше, но, когда дело касается Альбедо, границы будто и нет вовсе. Потом он понимает, что это случилось не сегодня, это так уже много-много месяцев. Вздыхает, прощается, и отправляется домой спать. Лучше он подумает об этом на свежую голову. *** Исполняющая обязанности магистра Джинн в ужасе, что два её лучших рыцаря хотят отлучится одновременно. Она мягко предлагает отказаться от поездки, делегировать задания кому-то еще или хотя бы поехать в разное время. Кэйа почти готов согласиться — и правда, так себе была идея, но губы Альбедо неожиданно сжимаются в тонкую злую линию. Он ёмко и сухо выговаривает Джинн, что их экспедиция — дело чрезвычайной важности, он давит: — При всем уважении, неужели ты думаешь, что мы с капитаном Кэйей не выбрали бы более оптимальное решение, существуй оно? Если бы Кэйа не знал, насколько «на коленке» создавался их план, он бы тоже поверил. У Альбедо блестящая репутация: вот уж кого нельзя было заподозрить в пренебрежении делами Мондштадта ради личных прихотей. Джин тушуется, даёт им своё разрешение и даже извиняется. Альбедо оборачивается, чтобы взглянуть на Кэйу, и позволяет выражению довольного лукавства тенью проскользнуть на своём лице. Альбедо — ужасный человек; но еще хуже то, что Кэйа чувствует по этому поводу что-то вроде восхищения. В несколько дней они разбираются с делами, пристраивают заботу о лаборатории, Монштадте и — самое главное — Кли, и, наконец, выдвигаются. У Кэйи с собой мелкая походная сумка с вещами первой необходимости, мора и меч — пользоваться он собирается скорее последними двумя вещами, у Альбедо — гигантский походный рюкзак, пока что совершенно пустой, но готовый вместить в себя множество образцов. Они быстро добираются до границ владения Анемо Архонта с торговыми обозами, и оказываются наедине друг с другом на огромных, особенно жарких этой знойной осенью землях Ли Юэ. Оказывается, проводить с кем-то все двадцать четыре часа в сутки — это очень, очень много часов. Что-то подобное Кэйа чувствовал в детстве, когда всюду был с Дилюком, но почти забыл это чувство. Они вместе совершают переходы, вместе планируют — Альбедо больше интересуют дикие места, в то время как дела Кэйи тянут его в поселения, но им удаётся найти равновесие и быть полезными друг другу, — вместе купаются, вместе готовят еду и едят, вместе спят в одной палатке или в одной съемной комнате, вместе сидят ночами перед костром в этот короткий промежуток времени, когда темнота уже мешает действовать, но отправляться ко сну еще не пора. Последнее — эти длинные отрезки времени в окружении слабого света и тихих звуков леса — приводит Кэйу в очень странное настроение. Он смотрит на бледное лицо Альбедо, окрашенное красноватым светом пламени, и не понимает, чего хочет. Что-то вроде… тяги? Жгучего интереса? Он сублимирует своё желание в бесцеремонных вопросах, и к его удивлению, Альбедо отвечает. Один раз он спрашивает: — Почему ты не стареешь? Ты же человек. — Если бы Рейндоттир создала человека, правдоподобного от начала до конца, — Альбедо ворошит палкой запекающийся внутри костра картофель, вызывая этим сноп искр, осветивший его лицо, — Ей бы пришлось возиться с младенцем. Если бы такое занятие входило в её сферы интереса, она была бы совсем другим человеком. Проверенный и явно признанный недоготовленным картофель остаётся запекаться дальше, Альбедо откладывает палку, поднимает лицо и некоторое время смотрит на звезды, особо яркие безоблачной ночью вдали от города. Видно: погружается в воспоминания, и только через какое-то время возвращается в реальность, опускает голову и продолжает: — С другой стороны, если бы её создание испортилось через какие-то жалкие несколько десятков лет, это было бы оскорблением её мастерства. Конечно, я могу состарить себя, при желании. Так же, как омолодить, — останавливается, прикидывая что-то, чертит палкой что-то на земле в слабом свете костра, — Или другого человека. Это не так уж и сложно, по сравнению с такими вещами, как создание жизни. Но, так или иначе, для меня это выбор, а не фатум. Кэйа смотрит на Альбедо, как завороженный. Ему нравится стиль Альбедо отвечать на вопросы: формально, тот ведь даже не ответил, не прозвучало никакой конкретной нудной алхимической причины почему процессы старения не запущены в его организме. Но Кэйа удовлетворён таким ответом: он узнал именно то, что хотел. Альбедо поднимает лицо, и их взгляды пересекаются. На периферии сознания Кэйа понимает, что надо бы как-то отшутиться на тему того, что он пялился — но ничего не лезет в голову, ему лень и не хочется. Хочется продолжать смотреть. Что тогда сделает Альбедо? Смутится? Соприкосновение взглядов затягивается, Альбедо будто чего-то ждёт, и Кэйа чувствует внутри себя странное ожидание тоже. Затем Альбедо разрывает их контакт и палкой выгребает клубни картофеля из углубления в золе под костром. Они уже ужинали сегодня в поселении, поэтому не взяли с собой больше продуктов и не охотились, но стычки с несколькими группами хиличурлов истратили их силы и разогрели аппетит, заставив рассмотреть идею позднего ужина из нескольких отвоеванных картофелин. Кэйа голоден, и снова откладывает свои странные мысли. В конце концов, ну что хорошего можно придумать на голодный желудок? *** В другой день Кэйа спрашивает: — Какой она была? Рейндоттир? Он не ожидает ответа, не уверенный в том, спит ли Альбедо или еще нет. К его удовлетворению, на соседней кровати слышатся шорохи, и раздается приглушенное: — Я не объективен. Кэйа от удивления приподнимается на локтях, обнимая, для удобства, подушку. Спрашивает со скепсисом: — Ты? Не объективен? Он видит, как Альбедо безучастно пожимает плечами, пялясь в потолок: — Она же моя создательница. Как показывают мои наблюдения, люди чрезвычайно необъективны в таких вопросах. Почти всегда они используют даже одинаковый набор слов, хотя, конечно, говорят о разных людях. Иногда меняются акценты, например «строгий, но добрый» или «добрый, но строгий», но только и всего. Кэйа мысленно представляет Дилюка, говорящего о Крепусе. Потом Джинн и Барбару, говорящих о своём отце, потом Диону — картинка и правда получается одинаковой. Сложно спорить. — Это относится даже к такому незаурядному человеку, как она? Альбедо издает неразборчивый, кажется, сердитый звук, и припечатывает: — Рейндоттир по-своему строгая и по-своему добрая. Это впервые, когда Альбедо не хочет с ним о чем-то говорить. Кэйа чувствует, что слишком далеко залез. Он про своего родного отца тоже бы сказал не больше этого… Может, даже меньше. Альбедо впервые кажется ему настолько уязвимым. Настолько человечным. Кэйа устраивается поудобнее в одеяле. Ему кажется, что странные мысли не позволят уснуть, но жаркий, плодотворный день утомил его достаточно сильно, чтобы позволить ему снова улизнуть. *** Этот день выдался удивительно удачным. Всё началось с того, что они разгромили банду похитителей сокровищ, имевших неосторожность напасть на них. Нескольких разбойников удалось разговорить и подцепить очень, очень важную ниточку, которая позволила Кэйе выйти наконец на одного из самых важных, а в ремесле Кэйи — самого важного человека в Ли Юэ, владелицу чайного дома Яншань. Е Лань оказалась приятным человеком. Не в общепринятом смысле, конечно, но Кэйа оценил её деловую хватку. Само знакомство было уже очень ценным приобретением, но Альбедо сумел выторговать у женщины еще и информацию о ценных синих заоблачных перчиках, которые почему-то необходимо было сравнить с красным волчьим крюком. В честь такого успеха они решают по-настоящему отдохнуть. Им давно пора перестроить некоторые планы и со старанием, а не наспех вымыться, и Кэйа раскошеливается на хороший отель — всё равно моры оставалось больше, чем он планировал к этому дню путешествия. Их номер настолько хорош, что включает в себя пару ванных комнат. Вежливая прислуга оставляет для них временную чистую одежду, предлагая выстирать их собственную. Прежде чем переодеваться, стоит помыться, и Кэйа с удовольствием отмокает в теплой ванне. Когда он заканчивает и возвращается в их общую комнату, Альбедо уже стоит там с мокрыми, стремительно сохнущими на жаре волосами, в одних просторных белых шортах до колен, болтающихся на выступающих тазовых косточках, что открывает совершенно невообразимый вид на белую, меловую кожу торса с остатками капель влаги, на рельеф сухих мышц. Тяга и интерес, сплетенные в желание, которое Кэйа привык интерпретировать как желание узнать что-нибудь новое, вспыхивает с ужасающей силой. — Кстати, — спрашивает Альберих, собирая влагу с волос полотенцем, — А где ты работал раньше? До Мондштадта. Альбедо смотрит на него очень серьёзно — гораздо серьёзнее, чем того требует вопрос, заставляя Кэйу внутренне собраться, — и медленно произносит спокойным, без всякого оттенка голосом: — Я, разумеется, могу ответить на твой вопрос. Однако, я надеялся, ты будешь пытаться забраться ко мне в штаны, а не в душу. По крайней мере, не только в душу. Подождите. Кэйа медленно моргает. Ему стоило бы уже привыкнуть, что Альбедо может быть дерзким, когда хочет этого. Подождите, он не— Все те мысли, которым он не давал шанса быть обдуманными, сметают плотину защитного непонимания в его разуме, обрушиваются на него давящим, бурным потоком. Подождите, он да. Какой позор. Самый обаятельный мужчина Мондштадта, играющий с чужими чувствами, как ветер с ветряными астрами, самым нелепым образом упускал из виду собственные чувства, пока его не ткнули, как котенка. Кэйа сокращает расстояние между ними в два широких, летящих шага, зачем-то пытается хрипло пошутить: — Никому не говори, что я так облажался. Берёт лицо Альбедо в свои ладони и решительно его целует. И что-то умирает внутри него, когда Альбедо отвечает ему с уверенностью и готовностью. Что-то мерзкое, липкое, поселившееся в нём с той ночи, когда Дилюк поднял на него меч. Что-то, шептавшее ему на ухо, что взаимность — это не для него, хоть он и нравится многим людям, никогда среди них не будет того, кто понравится и Альбериху, а если понравится, то Кэйа никогда не сможет быть честен, не сможет показать настоящего себя. Но вот, Альбедо перед ним. Живой, теплый, абсолютно реальный, прекрасно осведомленный о черном прошлом Кэйи и ничуть этим не смущенный, позволяющий сминать свои губы в приступе исступленной жадности — и отвечающий, отвечающий. Кэйа на миг отстраняется, чтобы глубоко, шумно вздохнуть, прижимаясь своим лбом к прохладному лбу Альбедо, и попытаться собраться с мыслями. Остыть немного. Соблазнять Альбедо уверенными, продуманными действиями. Держать всё под контролем. Альбедо давит ладонями ему на грудь, намекая чуть отступить — Кэйа поддается, даёт ему пространство и, неожиданно, спотыкается. Внутри все сжимается в том легком ужасе, который обычно случается, когда под ногами не оказывается ожидаемой опоры — вроде как когда пропускаешь ступеньку, или когда лёд под ногами ломается. Кэйа инстинктивно цепляется за Альбедо, кое-как ловит равновесие, замирая в опасном наклоне: что за дрянь! позади него не должно было ничего быть, он только что там прошёл! Он замечает кривую, чересчур довольную улыбку на лице Альбедо и понимает: гео-конструкция. Архонты, Альбедо ужасен. И он определенно не собирается позволить Кэйе взять себя в руки. Альбедо делает шаг вперед, Кэйе кажется, что вот теперь они точно рухнут, но гео-конструкция неожиданно поддерживает его под плечо. В конечном итоге, это оказывается очень неловким способом добраться до кровати. Альберих хочет спросить Альбедо, о чем тот только думает, но вовремя замечает чужой помутневший взгляд. Понятно: ни о чем. Альбедо, тем временем, седлает его бёдра, наклоняется к уху, спрашивает: — Ты когда-нибудь был с мужчиной? Голос Альбедо ниже, чем обычно. Кэйа глухо сглатывает и отрицательно мотает головой. Признавать свою некомпетентность почти унизительно, он солгал бы, не будь Альбедо тем, кто спрашивает. — Ясно, — Альбедо так близок к его уху, что Кэйа может чувствовать его теплое дыхание, и их напряженные члены сжимаются между телами; Альбериху приходится прилагать усилия, чтобы воспринимать слова, — В таком случае, я очень подробно тебе всё покажу. Альбедо приподнимается, и несколько секунд Кэйа бездумно наблюдает, как тот выливает что-то маслянистое из крошечного флакона на свои руки, растирает между пальцами. Он не удивлён, что у Альбедо было что-то на такой случай, но почти возмущен тем, что оно находилось настолько под рукой. Затем Альбедо по-хозяйски приспускает его шорты — Кэйа позволяет ему это, на секунду приподняв бедра, — и без колебаний сжимает его член в своей скользкой, покрытой маслом руке. Кэйа жмурится от спазма удовольствия. Ему нравится, нравится, нравится. Нравится, что не обязательно принимать на себя ведущую роль, нравится, что если он достаточно разгорячен, то можно пропустить такую ставшую ненужной часть, как прелюдия, нравится, как решительно Альбедо эскалирует события. Палец другой руки Альбедо, пользуясь секундным отвлечением Кэйи, проскальзывает в него. Ощущения… странные, и пока что совсем не больно, как должно было стать в дальнейшем, судя по редким сплетням, которые он когда-то вызнавал. Кэйа ждёт этой боли, но вместо этого по его телу прокатывается новый спазм удовольствия, с другим эпицентром. Альбедо ловит его резкий вздох с довольной улыбкой. Очевидно, он очень, очень хорошо, анатомически точно знает, что делает, знает, куда и как давить. Кэйа приподнимается на локтях, чувствуя себя… обязанным как-то вернуть свои ощущения, сделать что-то в ответ, но после нового толчка снова падает на подушки. Хирургически-точные движения рук Альбедо лишают его сил, оставляя возможность только рвано дышать, лихорадочно мечась на подушке. Что за дрянь — он сжимает руки в кулак, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль отрезвила его, — но в кровь выброшено уже столько гормонов, что боли он не чувствует вовсе. Мучительно-стыдный ком досады в его груди тоже не помогает, скорее, добавляет странной перчинки в ощущения. Единственное, что может его утешить — кажется, Альбедо устраивает просто наблюдать за ним, не получая ответных ласк. Даже, судя по его мутному взгляду, весьма устраивает. Его движения медленные-медленные — были бы интенсивнее, Кэйа точно кончил бы до перехода к основному блюду — но всё равно не оставляют возможность передышки. Кэйа не успевает заметить, как добавляются второй и третий палец, но, когда Альбедо, наконец, жестом командует ему перевернуться и наваливается сверху, его член проникает внутрь совершенно без дискомфорта и, конечно, без боли. Это позволяет Альбедо сразу взять интенсивный темп и Кэйа, замученный медленным удовольствием, чувствует себя восхитительно и сразу почти на грани. Альбедо посыпает его лопатки и шею сбивчивыми, неряшливыми поцелуями, и это такая мелочь, но Кэйа сразу чувствует себя не просто телом, сливающимся с другим телом, а чем-то большим. Конечно, это быстро заканчивается для них обоих. После они лежат на мокрых от пота простынях, восстанавливая дыхание: хорошо, что в номере две кровати, и отсыпаться можно будет на второй. Кэйа рассеянно скользит взглядом по разметавшимся светлым волосам, бисеринкам пота у висков, местечку на руке, где за последние две недели солнце Ли Юэ оставило загар и светлый тон кожи переходит в чуть более темный. Когда Кэйа уверен, что сможет произнести целое предложение, он говорит: — Очень познавательная демонстрация. Альбедо приподнимается, чтобы встретить его взгляд. Выражение его лица такое… доброе — Кэйа никогда такого не видел — и по-настоящему спокойное, без проглядывающего из глубины хищника. — Надеюсь, ты внимательно следил, и сможешь сдать экзамен. Кэйа на мгновенье прикрывает глаза, стараясь запечатлеть это чувство внутреннего подъема от обещания продолжения. Усмехается, шутит: — Я буду пытаться столько раз, сколько потребуется. В крайнем случае, ты же проведешь для меня еще демонстраций, верно? Альбедо усмехается ему в ответ и согласно кивает. *** Через неделю они возвращаются в Мондштадт: загорелые, довольные и с хорошим уловом. Их встречают накопившиеся дела, друзья, и соскучившаяся Кли. Город стоит таким же, каким они его оставили — но изменились они. Однако, об этом никто не узнаёт. Так получилось не специально, просто они никому не говорили — было не к месту. И не афишировали отношения прилюдно, в виде публичных объятий или чего-то вроде. Их репутация хранила их: разумеется, никто не мог предположить, что «капитан-казанова» и «затворник-алхимик» давно и надёжно в серьёзных отношениях. Потом они заметили, что это полезно. На Альбедо и Кли не нападают те, кто хотели бы навредить Кэйе, и на общих собраниях, когда они выгораживают идеи друг друга, никто не подозревает их в пристрастности. Тогда они начали хранить этот секрет целенаправленно. Кли однажды всё же узнаёт — чудовищно сложно хранить такие секреты от ребёнка, который живёт с вами, — но она хорошая девочка, и пообещала никому-никому не рассказывать. Из размышлений Кэйу вырывает голос Альбедо: — Уложишь Кли сегодня спать? Хочу поработать ночью. Из-за необходимости следить за Кли у Альбедо был хороший режим: еда и сон по часам. Раньше. Кэйа был не против помочь ему иногда, но со временем это становилось… — Четвертую ночь подряд. Альбедо моргает в недоумении и как будто только что осознаёт, как давно не ложился спать. — Альбедо. Кэйа не хочет говорить то, что тот и так знает. Он бы чувствовал себя глупо, если бы произносил это вслух, поэтому он ограничивается недовольным взглядом. Кли на его руках возится и бросает взгляды то на одного, то на другого, силясь понять их. Она тоже недовольна вечерним отсутствием Альбедо, хнычет и жалуется перед сном, что его снова нет, но сейчас не решается что-то сказать. Альбедо трёт подбородок и что-то сосредоточенно прикидывает. Видимо, не находит способа прервать эксперимент, и повторяет: — Уложишь Кли сегодня спать? Кошмар. Кэйа надеется, что этот бессмертный гениальный кусок идиота знает, что делает, выживал же он как-то сколько-там-ему-лет. В конце концов, Альберих не собирается становиться наседкой. Его воротит от одной мысли о том, чтобы надоедать кому-то своими хлопотами, и он кривится: — Ладно. Он уносит Кли, кормит её фирменными блинчиками Ноэлль после ужина и много шутит, чтобы хоть немного подбодрить малышку. Укладывает её спать. Ложится сам в кровать Альбедо, как обычно, чтобы не оставлять ребенка одного ночью в пустом доме, прокручивает дюжину злых мыслей о том, что он, между прочим, тоже хотел бы поработать ночью, и наконец засыпает в скверном расположении духа. В два часа ночи Кэйа резко просыпается от того, что кровать рядом с ним проминается от тяжести еще одного человека. Мгновение его тело натренированного бойца воет о возможной опасности, но он быстро опознаёт Альбедо в полной темноте по тысяче незаметных деталей, которые успел о нём выучить. Успокаивается. Улыбается мысли, что тот всё же сумел закончить пораньше, вернуться, и с утра они позавтракают все вместе. Подгребает Альбедо к себе поближе, оставляет невесомый поцелуй на макушке. — Я разбудил тебя? — тихо спрашивает Альбедо. Кэйа молчит, позволяя тому думать, что не разбудил; и очень быстро засыпает снова, на этот раз с улыбкой.