Часть 1
10 июля 2022 г., 17:32
Париж встретил Аиду проливным дождём и запахом отсыревших каштанов. Таксист-араб сетовал, что льёт уже неделю, как перед Потопом. Старался разговорить. Здесь все, будто с цепи сорвались, выводя её на разговор. По сравнению с туманным Лондоном и хмурым Санкт-Петербургом Париж стремился выглядеть гостеприимным и приветливым. Французы считали, незатейливый щебет с приезжим человеком о погоде, настроении, самочувствии как нельзя лучше располагает к столице их страны. Поэтому и таксист, и официанты, и консультанты в магазинах, по каким-то известным только им признакам определив в ней иностранку, окружали её вниманием. Их заискивающие лестные речи любого сбили бы с толку. На каждое одно её слово приходилось пятнадцать их слов.
Французское гостеприимство имело и вторую сторону. За каждой приятельски-теплой улыбкой таилось презрение, заносчивость. Даже менее красиво одетые чем она женщины позволяли себе смотреть на неё свысока. Если французы замечали, что прибывший ещё и богаче, то всем существом стремились доминировать за счёт исключительной вежливости.
Гораздо сильнее располагали к Франции те французы, что её не замечали, спеша по своим делам, или те, кто сразу обнажал своё презрение. Поэтому на пятнадцать их слов отвечала пятью своими и по большей части просто кивала.
Прибытие в Париж Аида отметила в первую очередь шопингом. За выбором подходящего образа она провела половину дня. Ты в Европе? Значит бери от жизни всё.
Вопрос о посещении бутиков известных кутюрье и не обсуждался. Несмотря на то, что большую часть жизни Аида провела в брючных костюмах, на предстоящий вечер она искала платье. И не какое-нибудь. Не то, что могли назвать обыкновенным.
Консультантки-француженки грамотно подходили к рекламе товара. Однако она всё равно сделала выбор сама. Чёрное вельветовое платье от Dior, с квадратным вырезом под декольте и полуоткрытыми плечами, с рукавами в три четверти, с тонким, блестящим мелкими драгоценными камнями, поясом прямо на талии, покорило её с первого взгляда. В меру строгое и романтичное, в меру открытое, без излишеств, но главное — необычное, каким бы «простым» ни казалось. Оно село по её фигуре идеально.
— Tu es très beau, — отчеканили консультантки, восхищаясь её обликом.
Парижане не говорили «хорошо» или «плохо», «идёт» или «не идёт», они предпочитали использовать категории «красиво» или «некрасиво», когда дело касалось моды и стиля.
— Merci, — Аида крутанула юбкой около зеркала.
Юбка доставала до щиколотки, не мешая при хождении, что тоже не могло не радовать.
Она взяла платье, туфли, такие же чёрные, остроносые, серебряную цепочку с аккуратным кулоном до груди и посетила местный салон красоты, где сменила алый маникюр на классический французский, сделала высокую причёску, которая больше раскроет плечи. Французы рассыпались комплиментами. А она чувствовала дикое желание всё это распустить, снять, выбросить, надеть брюки… да, в дождь брюки удобнее. Но не для знаменитой на весь мир Opéra Garnier. Париж без слов диктовал условия. Он не просил, а требовал соответствовать. Здесь лучше не иметь кровати, чем фрака.
Макияж Аида доверила самой себе. Романтичный образ подчеркнули острые тонкие чёрные стрелки, выделив выразительность серых глаз, и вишнёвые, как выдержанное Бордо в бокале, графичные губы.
К семи часам вечера распогодилось. В сыром воздухе отчётливо звучали ароматы женских и мужских духов, свежевыпеченного хлеба, кофе и вина. Такси привезло Аиду к пышному фасаду оперного театра, перед которым мелькала тьма народа. Мужчины во фраках, женщины в элегантных платьях. Они интеллигентно щебетали о всякой ерунде и совсем не замечали её, принимая уже за свою.
У порожков оперы она замерла. Много раз ей удавалось посетить Лувр, Елисейские поля, Пантеон, Триумфальную арку и Версаль, но у этого здания её душа всякий раз испытывала благоговейный трепет. Созерцанию грандиозного главного фасада не мешала громкая душная толпа, сгущающаяся у дверей. Под мрачным небом, затянутым тучами, статуи Гармонии, Поэзии и центральная, находящаяся в самой высокой точке дворца, Аполлона лишь отражали позолоченными телами свет множества фонарей и автомобильных фар. Но она разглядела каждый декоративный элемент, каждую арку, массивные пилоны и поражающие великолепием скульптурные группы. И восхитительный шедевр Жана-Батиста Карпо «Танец» предстал перед нею как будто в дневном свете.
Аида, переведя дух, вошла в здание. Интерьер по роскоши не уступал фасаду. Сердце её забилось в ритме высокого гимна. Это не дворец. Это храм. Это… Олимп искусства.
По главной лестнице, выложенной мрамором разных цветов, Аида шла медленно. Молчаливо проводили её бронзовые скульптуры женщин, держащих светильники. Люди вокруг торопились на представление. Она не могла позволить себе здесь торопиться. Эта лестница вела не в театральный зал, она вела к небу. И там, перед двойным пролётом, в середине площадки её ждал тот, кто пригласил встретиться здесь, и сердце вовсе остановилось. Аида шагнула к нему, не веря своим глазам. Вмиг всё великолепие, вся изысканность дворца рассыпалась в прах перед ним.
— Bonjour, ma chère. — Он галантно поцеловал её руку.
Аида усмехнулась. Приветствие на французском так банально, и в то же время так красиво сказано им, что все её остроумные фразы, придуманные ещё до отлёта из Америки, превратились в ничто.
— Bonjour, — она улыбнулась, позволив ему взять под руку и повести наверх.
— Ты безумно красива, — сказал он.
На первый взгляд — человек. Красивый мужчина лет сорока пяти в изящном фраке. Но его глаза совсем не светло-карие, а янтарные, переливающиеся позолотой. А волосы совсем не седые, а пепельные, будто парящие в небесах тучи. И от него веет вовсе не уличной сыростью, каштанами или травой, а северным шквалистым ветром. Аида готова вечность терять голову от этого запаха.
— Старалась соответствовать месту, — ответила она. — Не слишком людно для нашей тайной встречи, Mon dieu?
— Я бы сказал, недостаточно, — таинственно подмигнул он и повёл сквозь богато украшенное театральное фойе, построенное наподобие парадной галереи Версаля.
Они остановились в зеркальном салоне под водящими на потолке хоровод вакханками и фавнами.
— Что ты задумал? — её английская речь привлекала внимание людей, но те совсем не улавливали суть разговора.
— Насладиться французским балетом в твоей компании. — Эти слова вызвали у окружающих французов благосклонные улыбки. — Разве это не очевидно? В последний раз перед тем, как я покину Париж и Францию.
Аида кивнула. В глазах напротив горела тоска. Она прикоснулась к покрытой густой пепельной щетиной щеке.
— Тогда веди, — сказала она.
Он поцеловал её ладонь.
— Разговариваешь так, словно забыла моё имя.
Её губы задрожали, но она быстро справилась с волнением:
— Зевс… — произнесла тихо, почти шёпотом.
Озвучивание его имени походило на ритуал. Стены дворца, услышав её, невесомо завибрировали, будто наполнились древней архаичной силой, свет в помещении несколько раз быстро мелькнул. Скрывающийся под маской человека многие года бог освободился. Он стал собой.
Люди уже отходили в театральный зал, где скоро начиналось представление, оттого и не заметили присутствия некой древней силы, потрясшей дворцовый свод. Ибо здесь, перед произведением поистине высокого искусства трепетали даже боги.
Зевс увлёк её за собой в красно-золотой зал, выполненный в итальянском стиле в форме подковы. Под светом огромной хрустальной люстры находилась сцена и 1900 мест. Аиду привели в ложу под номером пять на первом ярусе. Отсюда открывался замечательный вид на сцену. На обтянутых красным бархатом креслах лежали позолоченные бинокли.
— Это место выбрано случайно? — она посмотрела на бинокль.
Вряд ли бинокли дали работники театра. Слишком роскошно, даже для Оперы Гарнье, и чересчур дорого.
— Случайно такие места в такие моменты не выбирают, — Зевс присел около неё.
Он тут же положил свою ладонь поверх её и нежно погладил пальцами выпирающие костяшки.
— Я забыл предупредить, не хотел лишний раз связываться по телефону. За несколько дней до выступления ведущая балерина «Послеполуденного отдыха Фавна» повредила ногу, поэтому его заменили на «Giselle».
— Странно. — Аида любовалась красочным плафоном, расписанным Моисеем Хацкелевичем Шагалом в 1964 году.
— Да, для Opéra Garnier крайне редкое явление. Если хочешь, мы уйдём…
— Нет, — она положила свою руку поверх его. — Мы ведь прежде не ходили на «Жизель».
В так называемом жёлтом секторе плафона Аида увидела ту самую Жизель наряду с «Лебединым озером» Чайковского. Расписанный в неклассической стиле плафон выбивался из общей композиции интерьера дворца своей дерзкой броскостью, но без этой яркой живописи дворец в классическом стиле не представлялся уже целостным и завершённым.
— Знаменитое произведение Адольфа Адана, его ставят ещё с премьеры 1841-го в Opéra Le Peletier, как вышло, что мы ни разу его не видели?
— Мы были в Германии в то время и смотрели на пивоварни.
— Иронично, — хмыкнула Аида. — А в 1937-м, когда партия Жизель была отдана прекрасной Иветт Шовире?
— Мы были на Гавайях, подальше от Пекла начинавшейся Второй Мировой.
— Надо же… но кто теперь в главной роли?
Зевс не успел ответить, его прервали фанфары и музыка. Первый акт начался. Декорации, костюмы, композиции погрузили в мрачную мистическую атмосферу немецкой легенды о девушке Жизель, наивной, любящей всем сердцем красавице-крестьянки, которой признаётся в любви молодой граф Альберт. Артисты двигались грациозно, страстно, передавая эмоции своих персонажей так, словно всё это происходило с ними. Скрываясь под маской такого же крестьянина, Альберт завоёвывает сердце девушки. Но ее поклонник Ганс — лесничий, раскрывает обман её возлюбленного, в результате чего она, слабая сердцем, теряет рассудок и умирает, не выдержав предательства.
Зал рукоплескал в конце первого акта, и Аида встала, не сдержав эмоций. Она направилась в театральное фойе. Встала у самого окна, наблюдая отсюда заволоченный чернотой ночи и вымокший Париж.
— За тобой не было хвоста? — вопрос Зевса отозвался мурашками по коже.
— Не было, — заверила Аида.
— А твоя жена?
— Она покинула меня три года назад, решив, что у меня есть кто-то другой. А я её никогда не держала, как собаку на цепи. Ревность быстро надоедает.
— И ты не знаешь, где она теперь? — немного строго вымолвил Зевс, касаясь её затылка подбородком.
Его ладони накрыли талию, Аида тяжело вздохнула.
— Мне достаточно знать, что она может в любой момент вернуться в наш дом и обнаружить его пустым, но… После её молчаливого ухода это заслужено. Ей никто не скажет, где я. Пусть терпеливо ждёт, если и вправду любит.
Он поцеловал её в макушку, успокаивающе поглаживая живот. От него исходило тепло, дурманящее разум. Аида закрыла глаза, упираясь головой в грудь Зевса, и окунулась в безбрежное море воспоминаний об их предыдущих встречах.
Объявили начало второго акта, и люди последовали в зал. Теперь, погибшая от несчастной любви, Жизель не простая крестьянская девушка, а мстительная и жестокая, как и все виллисы, к которым она присоединяется. Аида почему-то вспомнила Персефону, и от этого смена репертуара парижской оперы выглядела более подозрительно, а танцующие, кружащие в смертельном хороводе лесничего Ганса виллисы — ещё злее. Она сжимала ладонь Зевса на протяжении всего балетного спектакля. Его боль ощущалась сквозь пульсирующую на запястье вену, однако он не просил её остановиться, не убирал её руку.
— Пойдём отсюда, — выпалила Аида, резко поднявшись. — Пойдём…
— Осталось немного, — Зевс не выпускал её руки, глядя с волнением.
— Знаю, но нам надо идти.
— Сейчас уже развязка.
— Mon dieu! Плевать мне на всю эту знаменитую парижскую merde! — она вырвала свою руку из его. — Я не ради этого здесь.
Как бы ей ни нравилась эта великолепная опера, каким бы шикарным ни было выступление парижских артистов, Аида прибыла сюда не ради них. Не ради одежды от кутюрье, вин многолетней выдержки, вкусной выпечки. В роскоши Парижа она чувствовала себя отверженной, лишней. Но там, где улочки выглядели проще, где из окон домов доносились не разговоры о возвышенном, а приземленная ругань, где люди танцевали около дешёвых кафе под старый французский шансон, она жила. Она приехала сюда ради этого. Чтобы вальсировать с Зевсом перед прохожими, распив бутылку вина, чтобы потеряться в многочисленных улицах, будто сшитых между собой опытной швеей, чтобы целоваться без устали под дождём, пока вся помада не смажется с губ, чтобы тонуть в его объятиях, терять от любви равновесие и слушать его бархатный голос у самого уха. Чтобы совершенно случайно оказаться с ним на долбанной карусели на Placeace St Pierre в 18-й округе. На той самой, на которой каталась Амели из фильма. Двухуровневой, с богатой росписью и позолотой в венецианском стиле. Оказаться там вопреки запретам. Дать крупную взятку работнику и постоять на кружащейся платформе.
Их жизнь походила на карусель с разноцветными фигурами, старинной и современной музыкой. Когда они были вместе, карусель мерцала огнями, фигуры двигались. Когда расходились, она ломалась. Свет гас, музыка замолкала. И этому механизму было не суждено двигаться вечно.
— Что ты задумал? — Аида повторила свой вопрос.
— Corriger nos erreurs. — Зевс грустно усмехнулся.
— Наши? — удивилась Аида и отпрянула.
— Можешь считать, что во всём виноват один я, если тебе нравится, но это самообман.
— Если бы не ты, я бы не была виновата, — она вскинула подбородок, глядя на Зевса с вызовом.
Он не злился. Просто молчал. Тень прожитых в муках совести лет тянулась за ним, как шлейф. Аида, глядя в погасшие, словно замутненые пылью разрушенных мраморных храмов Древней Греции, глаза, поняла, что у неё просто не хватало сил признать свою ошибку. А Зевс, скрывающийся от Новых Богов, давно перестал скрываться от чувства вины. Хотелось бы ей обладать его силой, чтобы сказать: «Я виновата».
— Не важно, — вздохнул он, покидая карусель. — Я всё исправлю.
— Каким образом? — Аида ступила на твёрдую землю, держа его руку.
— Я покажу…
К трём часам утра они оказались в его маленькой квартирке в неприметном районе нищего населения. В этом доме жили арабы, цыгане, африканцы, отвергнутые парижским цивилизованным обществом. Их запахи, их многообразие помогало укрыть громовержца от пристального внимания Новых Богов, которые когда-то в древние времена решили, что смогли заточить его в темницу.
Квартира, заваленная разнообразными холстами, пластинками, старыми приборами, журналами, привела её в восторг. Запах краски и затхлости придавал этому месту уют. Аида вошла в его спальню. Кроме маленькой кровати и мольберта, здесь повсюду лежали краски: акрил, гуашь, акварель, масло; испачканные кисти, стаканы с водой, заточенные карандаши.
— Как твоё творчество? — Аида пропустила хозяина комнаты вперёд.
— На прошлой неделе организовал выставку. Я был удивлён, что людям понравилось.
— Вспоминаешь Моне? — она кивнула на незавершённое произведение.
— Моне и Айвазовского, — Зевс убрал полотно со стены напротив постели, и Аиде открылось множество великолепных картин.
— И все же изображение облаков тебя отличает от людских художников.
— Это хорошо или нет?
— О боги, это великолепно!
Зевс достал из холодильника темно-красное полусладкое вино.
— Нет, хватит. Я не хочу пить. — Аида положила ладони ему на грудь.
Сквозь фрак и рубашку ощущалось учащённое биение его божественного сердца, стучащего в сто раз быстрее людского, а теперь, наедине с нею, и в двести. Она действовала, как в забытьи. Фрак, пуговицы, одна за другой, ремень, брюки… Зевс действовал порывисто. Заколки с её головы от его пальцев с шумом упали на пол, платье он безжалостно отбросил к краскам, а затем притянул к себе на узкую кровать, и не отпускал, пока их тела не задрожали в сладостной истоме.
Аида плавно соскользнула с его бёдер на постель, обняла рукой широко вздымающуюся грудь и, щекой уткнувшись в ключицу, погрузилась в наступившее кругом спокойствие.
— До двадцатого века я путешествовал, потому что убегал, но начиная с середины прошлого столетия у меня появилась иная цель. Я искал один артефакт, который был утрачен нашим ублюдком-отцом. И нашёл его, в Исландии. — Зевс погладил её плечо. — Я вернусь туда, откуда всё началось.
Аида приподнялась на локте, заглядывая в его глаза.
— У тебя нет власти над временем. Это может привести к непоправимым изменениям в природе, истории. Можем даже перестать существовать мы.
— По-твоему лучше на протяжении веков наблюдать, как все твои родные перерождаются и умирают через две недели, стоит им вспомнить свою божественную жизнь?
— Ты не понимаешь… над временем властен лишь Кронос…
— А мы все его дети. И то, что мы определили в качестве источника своей силы, не запрещает нам носить силу отца, каким бы уродом он ни был.
— Время — материя, вмешательство в которую грозит бедами… я понимаю твоё рвение всё исправить, но если ты способен понимать, ты поймёшь, что лучше отказаться от этой затеи.
— Чего ты боишься, Аида? — вдруг Зевс стал очень серьёзным. — Смерти? Тебе не надоела вечная жизнь? Тебе не надоели наши редкие встречи? Наша невозможность быть рядом. Я всякий раз боюсь, покидая ту или иную страну, больше никогда с тобой не встретиться.
Она легла обратно, придвинулась ближе, положив ногу на его торс.
— Почему бы нам просто не убить Япета и остальных? Наших сил хватит…
Небо не успело просветлеть, как в нём вспыхнули молнии.
— С ума сошла? Я убью не Япета, я убью Пирса. Из-за него ты когда-то позволила титанам освободиться. А сейчас готова убить его?
— Он уже не твой сын! Он уже титан, который отнял у нас всё. Олимп, Океан, Подземный мир. Я не пожалею о том, что он умрёт. Но если ты… Перестанешь существовать…
— Разницы уже не будет.
— Для тебя, но не для меня.
Он поцеловал её руку:
— Ты стала ближе к людям. Ты дружишь с ними, выпиваешь, гуляешь, а я… я держал и держу их на расстоянии, помня о своей роли в этой жизни.
— Что в этом плохого?
Она встала с постели, раздвинула шторы, впуская бледный лунный свет.
— Мне нравится жизнь. Живя столь долго, я поняла одну важную вещь. В отличие от людей мы можем посвятить себя созерцанию, творчеству, любви… Бесконечно. Быть может, я глупа, но мне нравятся наши тайные встречи. Представь, что было бы, если б мы жили рядом.
— Думаешь, нам стало бы скучно? — он оказался рядом, тепло обнял, целуя в шею.
— Например. Как тебе стало скучно с Герой.
— С тобой иначе.
Зевс усадил её на подоконник, и они ещё раз занялись любовью, наплевав на пристальные взгляды уличных зевак. Она не сдерживала крикливых стонов. А он не скупился на ласку.
— Куда ты после Парижа? — устало выдохнула Аида около его уха.
— В Токио, — ответил Зевс. — Мне ещё надо поработать над артефактом, а там как нельзя лучше располагаешься к работе.
От его поцелуев горела грудь. Аида отодвинулась. Он выглядел решительным. Видимо, это решение он обдумывал долго. Она с ужасом осознавала, что остановить его будет не в силах.
— Где тут у тебя кухня?
На кухне, сбросив посуду с маленького скрипучего столика, они снова набросились друг на друга. Аида и вовсе забыла, к чему пришла сюда. Она царапала его спину, покусывала губы, сжимала волосы. Ей хотелось запомнить его запах, его вкус, его энергию. На тот случай, если он воплотит свой план. Ей хотелось оставить в себе его частичку. Поэтому на пике удовольствия она не дала Зевсу покинуть своё лоно, крепче сжав его бёдра коленями.
— Что ты наделала? — прохрипел он.
— Я этого хотела давно, — Аида поставила электрический чайник, нашла кофе, помыла грязные кружки и приготовила им напиток.
Зевс не ел. Ему не нужно было. Но он для отвода глаз покупал еду, которая, конечно, портилась годами в его холодильнике. Но кофе у него нашёлся отличный. Его вкус помог ненадолго отвлечься от сказанной Зевсом новости.
— Я не включал свет, — послышался встревоженный голос из спальни.
Аида усмехнулась, забирая кофе:
— У кого-то провалы в памяти…
На пороге комнаты она застыла. Пальцы на ручках кружек разомкнулись, и те полетели вниз, расплескав кипяток по полу. Тёмные капли испачкали даже картины.
Посреди спальни, в окружении красок и мольбертов, стоял Пирс, набросив на шею Зевса сверкающую магией цепь. Около него по бокам — полукровки Скай и Сибил. И за их спинами та, кого Аида не ждала увидеть ещё несколько лет. Её сбежавшая жена. Персефона. Руки тут же налились тяжёлой слабостью.
— Что ты здесь делаешь?! — злость, искрами колющая пальцы, помогла обрести силу. Аида обратилась ко всем сразу, но смотрела только на Персефону.
— Я здесь, чтобы забрать тебя домой, Аида, — подала голос жена.
— Как ты нашла меня?!
Остальные не вмешивались, терпеливо наблюдая перепалку.
— У тебя остались мои кредитки. Я оформляла новые, но мне приходили уведомления о совершаемых тобой покупках. Аида, я пришла домой и не знала, что думать. Там было пусто… а потом пришёл Пирс… Он предложил помощь…
— Какая же ты мразь! — Аида сплюнула под ноги. — Жаль, что кипяток я уже пролила.
Она приняла свой божественный облик. В руке материализовался черный сгусток энергии.
— Без резких движений, — рявкнул Пирс, затянув удавку на шее Зевса. — Вы нас обманули, признаю вашу мощь. Однако папочке пора туда, где ему самое место. А если ты начнёшь рыпаться, я вас обоих свяжу этой цепью и брошу в Тартар гнить.
— Сука, — Зевс попытался встать, но Скай ударил его в солнечное сплетение.
— Не рыпайся, дед, тебе же сказали!
Сила Зевса таяла на глазах. Из подъезда его выводили уже глубоким стариком. Грубо толкнули в багажник, её же посадили сзади между Скаем и Сибил, и повезли в неизвестном направлении.
— Признаться, я долгие годы безуспешно гадал, как Зевс освободился и куда исчез. — Пирс не смотрел на дорогу, он пялился на неё через зеркало. Он повернулся к Персефоне и, пошлепав по щеке, заговорил с придыханием: — Если бы не драгоценная Персефона и ваш милый разлад, этот тиран всё ещё был бы на свободе. Какая ирония судьбы! Ты даже не заметила, кто появился на сцене в роли Жизель!
Машина резко свернула за угол. Показались знакомые богатые дома центральной части города. У Аиды захватило дыхание. Она постаралась поджечь сиденья, но Персефона вдруг скрутила её запястья плотным стеблем какого-то древнего растения.
— Прошу тебя, не бунтуй, иначе они и тебя закуют, — жалобно попросила она.
Кулаки чесались врезать ей по курносому носу, разбить губы, говорящие столь приторно и нежно.
— Пошла ты, — бросила Аида.
— Ну что ты… злиться нужно только Персефоне. Ведь это её любовь растоптали. Это её украли, принудив к браку, а потом тайно трахались с её отцом. Поэтому помалкивай, Аида, — посоветовал Пирс.
Он припарковал автомобиль очень близко с каким-то подземным ходом, заброшенным и старым. Дверь открылась, и изнутри повеяло запахом зацветающего водоёма. Зевса Пирс повёл сам. Он толкнул его в плечо, и пленник едва не покатился кубарем по скользящей лестнице. За Пирсом шла Персефона, а после неё — Сибил, Скай и Аида.
— Что это за дыра? — спросила она.
«Дыра, дыра», — повторили стены.
— Не узнаёшь? Здесь не так красиво, как наверху, и всё же…
— Опера Гарнье, — сипло проговорил Зевс.
— А старик истинный поклонник Гастона Леру! — восхищённо вскрикнул Пирс.
Он тут же толкнул Зевса в спину ногой, что тот, упав, полетел вниз головой.
— Но старикам слова не давали!
— Оставь его! — Аида дёрнулась, пытаясь распутать зелёные стебли.
Скай саданул ей по ребрам, выбивая дух. Персефона взглянула на это молча и равнодушно. Стебли лишь сильнее обвили запястья. В ту же секунду кто-то схватил её за шиворот и толкнул к Зевсу в сырую мглу.
— Тебя ведь просили не дёргаться, — Пирс поднял её, заглядывая в глаза. — Или таким образом Старые боги молят их отпустить?!
— Не дождешься от меня мольбы, — процедила Аида.
Пирс расхохотался.
— Я не буду ничего ждать, Аида, я буду выбивать это из тебя. И он мне поможет, — Пирс указал на Зевса, который не мог даже подняться.
— Отпусти её, Пирс, она спасла тебе жизнь когда-то давно, — тихо сказал Зевс.
— Я уже давно не Пирс. Аида сглупила. Пожалела маленького мальчика, прибежавшего к ней в слезах. Благими намерениями выстлала себе дорожку в Ад. Предполагала ли, что Адом будет столь монументальное сооружение? — он обвёл взором заплесневелый потолок парижской оперы. — И сейчас глупит от жалости к тебе. Только чем ты заслужил её любовь? Ума не приложу.
Он щёлкнул пальцами. Маленький огонёк озарил подземное озеро — резервуар для скопления воды, текущей под Оперой Гарнье. Скай и Сибил приковали Зевса к стене, а её отвели в противоположную сторону.
— Знаю, что он не попросит никогда и никого о пощаде, как бы больно ему ни было, а вот ты… В тебе есть сострадание. — Пирс заставил её обратить внимание на прикованного Зевса.
Из громовержца медленно утекала жизнь. Аида не отвела взора. Она читала его мысли, и он посылал ей просьбы ни в коем случае не молить ублюдков о пощаде и не бояться. Даже если они замучают его до смерти.
— Почему его ты любишь больше своей жены? Милой, нежной Персефоны, которая отдала тебе всю себя без остатка? — продолжал Пирс, ходя кругами.
В его руках появился сверкающий кнут. Он передал оружие дьяволически ухмыляющемуся Скаю.
Аида ничего не сказала ему. Она посмотрела на жмущуюся к стене Персефону:
— Правда в том, что никогда не любила тебя. Я украла тебя, потому что ты его дочь. Потому что его не украла бы. Вот где правда. И мне сейчас плевать на то, насколько эта правда для твоих нежных ушей жестока. Но вы полные идиоты, если думаете, что я просто буду наблюдать, как вы истязаете любовь всей моей жизни. Я ведь могу и взорвать всё к чертям. Вместе с вами, с людьми.
Персефона плакала. Она отпустила стебли и упала на колени, часто содрогаясь от слёз. Каждая её слеза превращалась в асфодель. За тысячи лет Кора так и не позврослела.
— Блядь, ну хватит этих соплей, успокойте её кто-нибудь! — возмутился Скай.
Сверкающий кнут со свистом рассек воздух и опустился рядом с Персефоной, так и не прекратившей плакать. Пирс чему-то улыбнулся.
— Займись Зевсом, — приказал он.
Первый удар разорвал кожу на груди Зевса до мяса. Его громогласный крик оглушил стены. Аида поднялась на ноги.
— Оставь его!
Пирс кивнул Скаю продолжать, а сам подлетел к ней, сдавил шею так, что не пошевелиться, не вздохнуть. Что-то будто разрывало её изнутри. Если бы он не остановился, разорвало бы на части.
Она падает на пол. Сопротивляться нет сил. Тяжесть в груди ещё сдавливает, скручивает. Это заклинание Япета. Что-то тёмное, с исковерканной сутью. Оно жжёт, душит, стягивает сердце металлическими тисками. Ей не больно. Ей страшно. Ей досадно от собственного бессилия против Новых Богов, которые постепенно входят во вкус, но их аппетит неумолимо растёт.
Скаю мало кнута. Он бьёт кулаками, ногами, ножом протыкает живот, плюёт ядом в кровоточащие раны. Зевс теряет голос от постоянного крика. Вместо пронзительных воплей раздаётся тихий хрип.
— И это двое самых сильных богов Олимпа! — разочарованно сказал Пирс. — Первенец Кроноса и… Младший. Вот только вся ваша сила, как и вера людей в вас, испарилась. — Он скорчил гримасу: — Лохи.
Вдруг хохот пленника ясный и громкий разорвал тишину. Зевс смеялся окровавленными разбитыми губами, подняв подбородок к потолку. Фундамент под Пирсом пошатнулся.
— Тебе смешно?! — Пирс выхватил из рук Ская магический кнут и сам саданул изо всех сил по груди громовержца.
Зевс продолжал хохотать. Пирс наносил удары один за другим, по груди, по лицу, по рукам и ногам. А Зевс отзывался хохотом, сотрясающим стены подземного резервуара.
— Хватит! — рычал Пирс. — Ты сгниешь здесь, слышишь? Крысы сожрут твою печень, но она каждый день будет вырастать заново.
Зевс смеялся, и у Ская уже крышу сносило от его гогота. Но Пирс не позволял никому из полукровок приблизиться к себе. Он сам избивал Зевса, пока не устал. Новые Боги знали, что значит усталость. Их такими сделала близость к людям.
— Хватит придуриваться, Пирс, — с кривой усмешкой сказал Зевс. — Аида не будет умолять тебя, не взорвёт здание. Ты зол не на неё, не на меня. Ты зол на себя по той причине, что облажался. Ты считаешь себя богом, но правда в том, что для остальных ты всего лишь человек с большими средствами и амбициями. Никто не построит тебе храма, не станет поклоняться, не возведет памятник. Поначалу тебе казалось, что все эти атрибуты божественной власти тебе не нужны. Но ты так отчаянно стремишься уничтожить конкурентов, потому что на самом деле власть всё ещё в наших руках. Люди чтут память. Они хранят музеи, реставрируют старинные здания. Что это, как не поклонение нам? Отсутствие этих атрибутов приземляет, делает смертным. И знаешь, тебе будет сейчас очень обидно, но постарайся не заплакать сильнее Персефоны. Ты облажался ещё раз. Красивая идея с подземным резервуаром Оперы Гарнье. Вдохновлялся Призраком Оперы?
— Ты подыхаешь и что-то смеешь мне говорить?! — Пирс ударил по лицу Зевса, на что тот широко улыбнулся.
— Я только что понял, Пирс, что это место нам с Аидой нравится не случайно. Это лучшее сооружение девятнадцатого века. Вспомни, чья статуя её венчает и подумай, почему.
Пирс отпрянул в страхе. Аида, осознав смысл слов Зевса, бесстрашно встала на ноги.
— Аполлон даровал Гарнье план этой оперы, и Гарнье строил не столько театр, сколько храм Аполлону. Теперь, мальчик, советую тебе бежать отсюда, и как можно быстрее.
Зевс рванул на себе цепи. Из старика он вмиг превратился в мужчину, которого она знала.
Пирс не послушался совета, поднял кнут против вернувшего силы бога, но тут же его и Ская с Сибил отбросило в сторону. Зевс подошёл к Аиде и обнял её. Кровь быстро возвращалась в его тело, раны затягивались, и в глазах загоралась жизнь. Они вдвоём ударили всплеском энергии не успевших встать Новых Богов.
— Я сказал, бегите отсюда, если жизнь дорога, — Зевс толкнул Пирса к выходу.
Скай и Сибил побежали первыми. Пирса же подняла Персефона. Она мимолётно взглянула на Аиду, немного виновато, немного с сожалением, и помогла Пирсу уйти.
— Чёрт. Они ещё наберутся сил, — Аида смотрела вслед удаляющимся Новым Богам. — Теперь у тебя нет права скрываться и отказываться от боя. У нас нет.
Зевс, стоило Новым Богам убраться, пал на колени, уткнулся лбом в низ её живота:
— Я не знал, что это сработает. Таких мест силы немного. И мы должны их беречь. Надо заняться поиском остальных богов и вернуть им их сущности.
Она гладила его по волосам, успокаивая. Сквозь пальцы в её тело проникал ток. Он будоражил самую суть. Вдруг Зевс поднял взгляд и ещё долго молча смотрел на неё. В его правой руке возникла маленькая златая диадема, украшенная молниями.
— Париж — город любви. Mon amour, ты станешь моей королевой?
Аида прыснула смехом. Затем отвернулась. Глаза защипало предательски от подступающих слёз. Это не для неё, нет, нет, нет…
— Ты делаешь мне предложение в гребанном резервуаре, — ответила она.
— Если б это был резервуар в Нью-Йорке, я бы понял твоё негодование. Но это Париж, это место, где Призрак Оперы встречал свою возлюбленную. И ты говоришь, что оно не романтично?
— Отказать я не имею права?
Зевс подхватил её на руки. Он закружил её, как на карусели в Монмартр, где они катались ночью.
— Не имеешь, mon amour.
Карусель их жизни вновь пришла в движение. Теперь механизмы не имели права сломаться.
