gustus sanguinis.

полусладкий привкус серы на прожженном языке, что цвета тлеющейся венеры путешествует по горлу налегке. нам сатана кричит: «к ноге», но мы пошлем его к хуям. в аду лишь двое — ты и я. — anazed «и я».

***

      — каким бы искусно выкованным не был клинок, — блеклое сияние убывающей луны, преломляясь о посеребрённое лезвие катаны, на груду осколков отражение бездонного фиолета дробит, ореолом блюра ложится поверх искр-эмоций, картинку и без того далёкую от четкой, смазывая полностью, — он всегда подчиняется воле обладателя.       полумрак — переливы уличных неонов едва-едва касаются панорамных окон, рассыпаются на горстки рыжевато-желтых огоньков, почти правдоподобно имитируя крошечные фонарики-бомбори, ночами сияющие на бескрайнем полотне инадзумского небосвода. кажется даже, что чуть пристальнее вглядевшись в отблески светодиодов на мраморной плитке, сможешь рассмотреть уродливо-лживые вереницы-созвездия, все неизменно нашептывающие о существовании предначертанной каждому судьбы, да о неизбежности ее окончания.       — может, перестанешь прятаться? — его лица не видно, однако бархатисто-мелодичный голос звучит настолько спокойно, с каким-то оттенком не то вселенской скуки, не то дегтево-вязкой тоски, что остаётся лишь поражаться концентрации меланхолии, потаённой за мертвенным, фарфорово-кукольным образом, возведённом в абсолют и хранимом даже пред неминуемым свиданием с самой шахат, — тебя выдало пятно на ковре.       слышится ритмичное постукивание тяжелой подошвы о пол — быстрые, размашистые шаги, напрочь лишенные элегантности; словно образом подобным идущий стремится ускорить не столько себя, сколько времени течение. немо молит стрелку секундную совершать обороты менее ленно, дабы разум живой не успевал прокручивать мыслей калейдоскоп изломанный, где каждый осколок абстракции — сомнение, опасение или заведомое принятие ошибки, близкой к совершению.       угловатых плечей линия ровная содрогается в порывистой трели смеха снисходительного — играется на манер надменный, нескрываемо задеть пытается гордость чужую, ака: «смотри, вторженец, во мне страха ни капли, а вот ты — ты боишься самого себя». стихает. по коже бледной от яремной впадины до кадыка плавно скользит кинжал заточенный.       — из сотен способов убийства, доступных тебе, ты выбрал именно этот? такой тривиальный и прозаичный? — мельком на катаны покрытии искажение фальшиво-удивлённое бровных дуг отражается, пред тем как провокационно-небрежно пальцев перебор размыкается вокруг узорчатой рукояти, от последней возможности соответствующий отпор дать показательно отрекаясь, — разочаровываешь, тарталья.       иллюзорный флёр контроля ситуативного, песка горстью на дланях обращаясь, рассеивается по аморфному ветру, сердца биение прерывистое останавливая на мгновение вовсе — моменту внимая, умолкают послушно настенные часы, и заместо немного нервного «тик-тик-тик» слух ласкает замогильная тишь, одним лишь кладбищам да крематориям присущая. она сюрреализма росчерками неаккуратными марает мрачное полотно декаданса реалистичного, размывает тончайшую грань меж «возможным» и «невозможным».       — как давно… — договорить не позволяют, вопрос очевидный перекрывая обманчиво-мягким «тс-с-с»; будто бы убаюкивают ребёнка, средь ночи проснувшегося от грезы кошмарной, вот только траталья далеко не ребёнок, а происходящее здесь — никакой не кошмар.       — с тех пор, как ты предложил мне сотрудничать. — неуместно прямолинейное, откровенно поддразнивающее незателивостью тона; с подобным, обычно, в кругах людей высококультурных отмахиваются от бесед о погоде формально-вежливых, — помнишь? в тот день ты сказал, что сможешь подчинить его.

***

      — прекрати курить в моем кабинете, — раздражение, перебором струн, перетянутых до предела, концентрируется по обе стороны простенького стола; сыграй на оных ноктюрн из пары аккордов, тот час пространство вокруг запестрит всполохами электрическими, и будет достаточно одного движения али слова неверного для того, чтобы спровоцировать замыкание короткое. два ряда зубов ровных сжимаются почти до скрипа, — скарамучча.       приподнять взгляд означает столкнуться напрямую с танзанитовыми безднами, в коих, — тарталья готов поспорить на что угодно, — неуемно плещутся потревоженные молнией штормовые волны под нескончаемые раскаты остервенелого грома; там точно — он некогда видел, — витиеватыми полосами неказистых склер покрываются далёкие подделки-галактики, стремящиеся исключительно к бесконечному хаосу, метаморфезируют в пыль, да оседают вдоль стеклянных квазаров-зрачков.       завораживает, пленяет, дурманит — хочется безотрывно наблюдать за тем, как градиентом то восходящим, то ниспадающим перетекает высокомерие пламенеющее в безразличие, хладом обжигающее нутро.       это больше, чем синергия ангельского с дьявольским — по-детски невинный лик, взывающий к скопу осадочному душевной чистоты, и взор, лукавее взора люцифера, на перевёрнутом кресте сей чистоту жаждущий распять; скарамучча — невыносимо прекрасная оболочка, под собой виртуозно таящая натуру омерзительную, пресловутая антикварная анабель из старых фильмов ужасов, визуально великолепная, но проклятая, а тарталья — чертов лукист, поддавшийся очарованию инадзумского шарма, недалекий главный герой, по причине неясной возомнивший, что злой рок обойдёт его стороной.       — с чего ты решил, что у тебя есть право мне приказывать?       пренебрежение: в демонстративно-элегантной жестикуляции — кончики пальцев руки свободной издевательски-неторопливо ведут по желтовато-пыльным страницам медицинской карты, очерчивают помятый уголок, чтобы после брезгливо поддеть его острием ногтя; в далёкой от «живой» мимике — точёных черт скульптурное воплощение не меняется вовсе, лишь уста размыкаются наигранно-неспешно, образуя фантомную полуулыбку-резец, сквозь себя пропускающую сизые клубы табачного смога; в чрез меры властном поведении — находясь в позиции зависимого, намеренно продолжает играть по правилам собственным, не обозначенным заведомо, словно бросает вызов, мол: «ну же, рискни остановить меня».       тарталья из сил последних сдерживает порыв около-животный принять приглашение на нездорово-безумную дуэль: вцепиться до хруста сухожилий в запястье узкое, — пусть там останется смесь из вереницы неглубоких царапин с лилово-алыми кровоподтёками, — вжать субтильное тело в обтянутое кожей кресло — до жалостливого скрипа спинки накренившейся и жестоко-отчаянных попыток коленками костлявыми пустить трещины по межреберью, — клыками бесцеремонно истерзать сухие губы, контрастно-бережно слизать каждую крошечную багровую каплю с ядовитого языка, извечно вздёрнутого подбородка, манящей нежностью шеи.       присвоить, завладеть, укротить.       однако, он только щурится в характере привычно-лисьем, да светит противно-едкой ухмылкой.       — с того, что я хоть сейчас могу выгнать тебя. — потягивается, мышцы изрядно затёкшие разминая; чайная ложка издаёт звонкое «дзинь», от керамического бортика кружки полупустой отскакивая, когда локоть, резко опущенный, задевает краешек надколотой ручки, — выбирай быстрее и проваливай.       — тц, — с глухим шлепком кипа бумаг ударяется о потёртую древесину, — сплошные пустышки.       — каков заказчик, таков и товар, — плечами пожимает, риторически вопрошая: «а чего ты ожидал?», руки в стороны разводит, вновь раскачивая пресловутую кружку: «ничего не попишешь», улыбается по-театральному тепло, даже когда остывший пакетный кофе кляксами впитывается в рукав халата стерильного: «я, конечно же, сделал все возможное», да веки смыкает, готовясь услышать тираду около-гневную: «давай, покажи мне свою злобу».       у скарамуччи же где-то в области грудной точно встроен беспрекословно работающий на распознавание ожиданий чьих-либо радар, что науськивает его всегда действовать не «согласно», а «вопреки». успешно — из раза в раз, победоносно сверкая промозглым пурпуром гипнотически-магнитных глаз, он умудряется филигранно деструкцировать чаяния всяких наивностью преисполненных дурачков, полагающих, что им хватает интеллекта на мыслей замысловатых хода улавливание.       — ладно-ладно, не уходи, — фырканье шутливое, якобы капитулирующее, перекрыть призванное скрежет открывающейся двери, — у меня есть кое-кто на примете.       на смертном приговоре киновари каллиграфическим шрифтом подпись в графе согласия вырисовывается. в ладони у тартальи — кисть, по атомам собранная из аддикции адреналиновой, пред ним — прозрачный бутылёк, содержащий ядреный концентрат из необузданного притяжения к ментальной русской рулетке и сумасшедшей любви к балансированию близ непроглядной мглы обрыва.       контракт с сатаной заключён.       в спину чужую, со знанием прекрасным особенностей реакции, — поймает, не имеет смысла беспокоиться, — летит толстая папка следственной документации.       — тебе понравится.

***

      размеренное дыхание скарамуччи — яд с эффектом замедленным, что меж сплетений венозных скверны чернеющим сгустком растекается на вдохе, а на выдохе — впивается срезанных роз шипами в стенки сосудистые, принуждая рассудок в агонии биться. никакого сопротивления, никакой борьбы за право существовать в мире человеческом, ничего, помимо принятия извращённого. былая растерянность уступает место искреннему разочарованию.        непонимание клокочет, ледовитыми всплесками океанической глади оно неугомонно бьется на задворках трезвого сознания — как можно так легко принимать смерть? почему он отказывается сражаться? —, уроборической мыслью-ловушкой смыкается кислотный саспенс вокруг нейронной сети, разносясь змеиным шипением — скарамучча никогда не желал жить.       — тогда ты знаешь, что я не стану убивать безоружного. — почти ласково, почти шепотом, почти на самое ухо, только в отношении него сей несчастного «почти» никогда не было достаточно, — прекрати делать вид, будто уже смирился с неизбежным.       как провинившееся пред матерью дитя, тарталью наказывают молчанием. затяжным, давящем на самые уязвимые ментальные точки, заставляющем копаться в себе — в момент секундной слабости, — искать неопределенные трактовки персональных мотивов и разбираться в искаженно-личной семантике «расправы». от отчетливой фантасмагории обстоятельств вот-вот проступит искривленная улыбка — и тот, кто держит клинок, из охотника превращается в жертву.       жертву собственной зависимости — упавший на дно спиралевидной бездны и переломавший все косточки-постулаты моральных убеждений, смотревший во тьму столь долго, а потому научившийся средь ее прокаженной геометрии различать вырисованные глубоким бордо автопортретные наброски, тарталья принял безумие, взращенное в недрах грязного мира, сделал неотъемлемой частью себя, возведя торжественно добродетель на парапет, дабы длани движением простым столкнуть вниз, в прорву, в кострище на шабаше сумасшедших — пусть почернеет, сгниет, исчезнет, как иллюзии псевдо-философской утопии в антиутопической книге криминального бытия.       приложить силу — вспороть сонную артерию. без излишних церемоний довести начатое до логического завершения, в «благом» стремлении утолить скопившуюся за время их сотрудничества жажду.       тарталья ощущает себя путником, что месяцами непрерывно скитался по просторам бескрайней пустыни, под лучами зенитового солнца сгорал до устойчиво-тошнотворного аромата жженой плоти, в немой мольбе облизывал пересохшие губы и, умирая, давился пропесоченной слюной; теперь же пред ним простирается цветущий оазис — несбыточная греза, переросшая в идею фикс; там, в тени раскидистой листвы, журчит родник, что чище божественной амброзии, нужно только склониться над зеркалом водным, однако пить почему-то уже не хочется.       или не можется.       — расскажи мне, с чего все началось, — отчетливо позвякивает моток проржавевшей цепи, петля о петлю ударяясь в неумелом повторе «реквием» мотива; и требуется время, чтобы осознать: кандалы — оплот воображения грешный, не более, чем воспаленным разумом спроецированная субреальность, а замогильную тишину меж паузами все так же неизменно мучительно разбавляет лишь размеренное дыхание скарамуччи, — и я обещаю дать тебе то, в чем ты нуждаешься.       тарталья принимает правила игры.