900 дней лета. Ева

На второе лето в их жизнях появилась Ева. Ну, верней будет сказать, что Ева просто приехала к дедушке и Владу в гости, но вот в жизни Жени Любушкина Ева появилась вспышкой, словно мимолетное видение, как гений чистой красоты… Мальчик головы отвернуть не мог, когда девчушка проходила мимо его забора, в своих смешных сандалиях с цветочками, словно разгуливать по деревенским дорогам нужно было именно в этой обуви, и напевала себе под нос песню, которую Женя слышал лишь однажды, из бабушкино старого-старого радио. Длиннющие волосы Евы были собраны в две неряшливые косы и смешно раскачивались в такт ее резвой походке, а новомодные бантики, неумело завязанные, видимо, дедом, блестели камушками на солнце. «Во дела… — думал Женя, когда увидел в своей деревне девочку, всю разодетую, словно на праздник. Взять ту же Кошку, что носится растрепанная, словно голодранка, в старой одежде, которую наверняка не жалко выбросить на помойку, но бабушка решила надеть ее на Лерку, чтобы та не пачкала хорошие домашние вещи. Светлое платье Евы, бежевое, в цветочек, так и разило новизной и чистотой, — вот уж точно — городская. — заключил Женя, повиснув на заборе так, что его тело с одной стороны было здесь, на улице, а с другой — дома, в огороде, разглядывая младшую Каминскую, словно диковинную зверушку. Собственно, новоприбывшая Ева и была для половины деревни диковинным созданием: сравнивая ее со старшим братом, бабушки, сидящие на скамейках в ряд, словно воробьи на проводах, разглядывали красивую девочку и, как обычно делают это все бабушки со своими внучками, приговаривали, какая красавица приехала к деду Максиму. — Он ведь скупой, как сухарь, –повернулась одна старушка к другой, своим скрипучим шепотом, который нисколько не походил на шепот, приговаривая, — заскучает с ним девчонка, ласки женской ей не хватает. Однажды, примерно через два дня после приезда Евы, на пороге Максимова порога материализовалась краснолицая соседка Маринка Людвиговна, еще не совсем пожилая, но уже приближающаяся к пенсионному возрасту женщина, которой так сильно понравились розовые Евины щечки, что она решила угостить девочку, а заодно и ее временного опекуна, первыми ягодками крыжовника. Она оставила в руках старшего Каминского небольшую корзинку ягод и, пожелав деточке расти большой и красивой, удалилась в свой палисадник. Дед Максим, глянув на даренное, лишь хмыкнул, закинул в рот самую крупную ягодку, что нашел, и поставил корзинку повыше, докуда не доберутся вездесущие руки внука, ведь Ева, разбалованная матерью в городе, привыкла спать до обеда и до сих пор пряталась под прохладной простыней. И такие подарки Каминские получали стабильно раз в несколько дней, причем от совершенно разных девушек, женщин и старух, которые, судя по всему, нашли себе новую куклу в лице Евы. Дед Максим лишь вздыхал, качая седовласой головой, Ева узнавала от него адрес дарительницы и благодарила лично, принеся цветочек с чужой клумбы, а Влад лишь хохотал в столовой, когда дед с ворчанием вставал со скрипучего стула, слыша стук в дверь, а потом уплетал чужие либо ягоду, либо молодую редиску, впервые доставшиеся ему легальным путём. И то не совсем легальным, ведь по возвращении Еву ожидали лишь две-три самые некрасивые ягодки, сиротливо оставшиеся лежать после вероломной кражи медведя-брата на ее подарки. В конце первой недели на шатком пороге их дома появился мальчик. Жидкие, то ли рыжие, то ли русые волосы доставали ему до подбородка, а лямка черной майки, что явно досталась от отца, все время слезала с плеча. Утирая нос, покрытый еле заметными веснушками, которые, между прочим, обнаружила Ева в последнюю встречу, нагло ткнув мальчику в щеку, сказав, что по его лицу словно золотые пылинки рассыпаны, он вошел в дом Каминских, после того как дед Максим с явным недовольством открыл перед ним дверь, всю покрытую трещинами старой голубой краски. Решив, что мальчик пришел к его внуку, дед удалился в гостиную, с видимым облегчением задвигая тяжелый, ржавый металлический засов, перед этим внимательно посмотрев по сторонам, нет ли где притаившейся старушки с миской клубники. Бросив тапки у порога, ребенок прошел глубже в дом, отодвигая по пути занавески из бус, грязной тюли и старой кружевной шторы, давно зная, где находится комната Влада, а теперь, по несправедливости и совместительству, и Евы. Он прячет за спиной деревянный колышек, но не простой, а золотой. Палка, как бы выразилась Кошка, была действительно окрашена золотой краской, а на корпусе красовались неровно нарисованные цветы, схожие на ромашки. Он отодвигает «дверь» из темных деревянных бус. Проходит в комнату, где на него тут же налетает Влад и отбирает подарок, что мальчик бережно нес с другого конца деревни. — Оп, Женечка, — Каминский вертит в руках колышек, перекидывает его из руки в руку и смотрит на рыжего так, словно он принес ему дохлую мышь, — это чё, мне? — Не тебе, –Женя отбирает своё сокровище назад, осматривая, не испортили ли чего вечно грязные руки Каминского, и прижимает к груди, — это я так…просто…на черный день ношу с собой. А Ева дома? –спрашивает он как бы невзначай, глянув на соседнюю от кровати Влада кровать с плюшевым зайцем без одного глаза на ней. Она оказалась пуста и заправлена, словно ночью на ней никто не спал. — Ева то? Она у Кошки вторые сутки чем-то занимается. Лизавета Михална еще вчерашним днем утащила ее к себе в ведьмятник. Дед, конечно, сопротивлялся по началу, но старуха сказала, что Еве полезно будет с Кошкой подружится, вот он и отступил, — Влад довольно щурится, явно наслаждаясь тем, что берлога вновь стала его, пускай и ненадолго, и что бормотание сестры не раздражает его уши. Женины руки, после его слов, в миг опали вдоль тела, а плечи поникли. Он грустно смотрит на Влада, сжимая в кулаке крашенную палочку, и не знает, что ему теперь делать. Темные глаза Каминского осматривают друга и колышек в руке и, вдруг хлопнув себя по лбу, он выдает: –А это ей, что-ли, ты колышек притащил?! А я-то смотрю, что разрисован он у тебя в цветочек, прям на ярмарку неси. Сам поди красил? — И вовсе не сам! –Женя прячет руки за спину, но Влад давно заметил желтую краску под его ногтями и следы от фломастеров на руках, поэтому покатился со смеху пуще прежнего, — перестать гоготать, дурак! Щеки Жени залило краской, и он стал похож на самый сочный мак в саду его матери. Влад дурак и не понимает, что, Женя пришел просто подарить Еве колышек, на черный день колышек, мало ли собака с цепи сорвется, или гусь решит оттяпать кусок ее блестящих городских шлепок. А дарить обычную палку, каких у него под кроватью десятки, девочке не красиво, вот он и решил украсить ее всякими рюшками под стать Евиным бантикам и платьям. А Влад он…он просто не понимает Женю. — Ой не могу с тобой, рыжик, — Каминский театрально вытирает несуществующие слезы с глаз и протягивает руку к другу, чтобы попросить деревяшку, — давай сюда, Квазимодо. Оставлю твой презент у нее на кровати, может и заметит, когда вернется. Айда, за Совятами зайдем и на Базу. Он кинул протянутый Женей колышек себе за спину, попав точно в Евиного зайца и повалив его, а после утянул друга за край майки к выходу, спеша нацепить на босые пыльные ноги не менее грязные сланцы и помчаться по влажной после ночного дождя траве в сторону дома близнецов. –Думаешь, ей понравится? — Женя еще не понимал, почему так сильно хочет угодить младшей Каминской, но знал, если сейчас Влад ответит «нет», он очень расстроится. Прямо до самого ужина. Мальчики запрыгивают в обувь и хлопнув дверью, ретируются из дедова дома во двор, где их встречают мерно гуляющие куры и кошки. –Да что ей не понравится? Ей хоть морковку подари, она счастлива будет. Ева же дурочка, — Жене вдруг захотелось дать другу подзатыльник — настолько его, почему то, обидели слова Каминского в сторону Евы. Но он лишь поддакнул Владу, стараясь не отставать от высокого товарища, — только эта палка ей на час-два поиграться, а потом она выбросит её. «Тогда я сделаю ей новый колышек. И еще один, если ей надоест новый, а потом ещё и ещё, пока не найду для Евы что-то достойное, — думал Женя, смотря на свои запачканные в краске руки, — а Влад дурак, ведь сам Кошке клубнику под окна прошлым летом таскал»