two, one, make it fun, dont trust anyone

конец своей эпохи санеми проводит малость жалко и вполне обыденно – это чьи-то явно чужие, недоброжелательные слова, вырвавшиеся у самого санеми из глотки, пока незуко выпаивала его с ложечки в очередном припадке после того, как он снова сорвался играть со своим ничирином в лесных дебрящах, но свалился при третьем-четвертом замахе, не закончив движения стиля, и его трясло и колошматило, изо рта тонкой ниточкой текла кровь, он задыхался, дергался, и не плакал – незуко тоже не плакала, потому что она нужна ему не для этого, потому что она нужна ему, чтобы /у нее все было хорошо/. она знает, что он застрелится, если у нее будет /все хорошо/ без него, потому что это его последняя миссия, затянувшаяся на четыре года – окружать ее всей заботой, что есть у него, скопившаяся, теснящаяся, практически забродившая от того, насколько некуда ее было девать все это время, окружать ее любовью – своей и его первой, заставлять, заставлять, /заставлять/, из кожи вон лезть, чтобы она чувствовала себя хорошо, улыбалась и смеялась каждый день, и давать ей безграничную свободу действий, чтобы она могла уйти в любой момент куда хочет и с кем хочет, потому что она, безусловно, обожает смотреть на закаты, но его собственный видеть она не должна. была. – я люблю тебя, – говорит незуко, и он подносит ее холодные после сделанных ею компрессов пальцы к своей щеке, и трётся будто старый-старый пес, улыбаясь и практически урча. раньше, когда это только начиналось, он делал ей очень больно, но это было не нужно, неважно и утомительно, потому что она видит его насквозь – он кристаллически-хрупкий, кристаллически ясно, что обречённый, кристаллически колко ранящий понарошку, просто чтобы сказать ей, и словом, и делом "я не хочу чтобы ты со мной /доживала/". – я хочу выйти за тебя, санеми. это сделает меня очень счастливой. он вынимает заколку из ее волос, прическа распадается мягкими локонами по ее плечам, ее лицо такое неописуемо-дикое, первородное, когда она распускает волосы, он пропускает между пальцами каждую ее прядь, задумчиво, пока не забывается в мокром кашле, его мысли залипают в кровавой слизи, выходящей из его лёгких, и он понимает, что это гиблое дело – надо бы отправить ее к канао, к аой и девочкам, она устраивалась в клинику раньше, она училась на медсестру и возвращалась с ворохами историй – смешных и грустных, перебирала их, как санеми перебирает ее мягкие-мягкие локоны, и санеми улыбался, смотря на ее лицо – он до сих пор так делает. – ты не станешь вдовой в восемнадцать лет, это не сделает тебя счастливой, незуко. – меня сделает счастливой то, что мы будем вместе, – поводит она плечами. – уже сделало. "ты сделал мне хорошо, ты сделал меня счастливой, ты сделал меня счастливой, ты сделал меня счастливой". она приоткрывает пальцами его неподвязанную рубашку, гладит его по груди, приручая боль и легочные судороги, лаская всю ядовитую грязь скопившуюся в органах его дыхания, ползущую по трахее, трогает его, как самое беззащитное, мягкое, светлое, что было в ее жизни и ложится на его грудь головой, пока он продолжает гладить ее, как кошачью. закат санеми настолько теплый и солнечный, каким не бывала вся его жизнь до этого.