Давай убежим

      — Давай убежим.       Солнце садится за горизонт медленно, будто не спешит уходить, лишать людей тепла, возможности почувствовать его. Июль не греет, скорее жжёт, оставляя на коже красные пятна. Будто оболочка вся горит, выделят пот, скатывающийся по виску, а внутри ничего нет. Пустота и холод. Алексей уже не знает, что с этим делать. Казалось бы, ничего ведь особенного не происходит. Рядом его близкие люди, алый закат, как спелые яблочки у них в саду, как пятна на её одежде. Она поворачивается к нему, укладывая голову на колени, убирая волосы с лица. Не одета как обычно, не торжественно, а как-то по-домашнему, лишь в длинной рубахе.       — Что ты говоришь, Лёшенька?       Лёша глаз оторвать не может. Так просто, так близко, так тепло. Нарине всё смотрит на него будто не моргает, ветер с её волосами играется, резвится. Она руку протягивает, треплет по щеке, стирает грязь. Тихо улыбается, жмуря глаза.       — Давай убежим отсюда, — повторяет, перехватывает её руку. — Давай убежим далеко, чтобы никто нас не нашёл. Я построю куреньку. Маленькую такую. Чтобы только мы вдвоём там могли жить, — целует пальчики по очереди, чувствуя металлический вкус на губах. — Давай убежим южнее. Там будет тепло, аж зимой. Мы посадим tiran, будем собирать тютины. Они ведь там растут, да? Там, южнее. У куреньки нашей азовский цветок расти будет. Он ведь растёт там, южнее? Там будет лес. Давай будем жить у леса, arevs? Ночью будет не страшно, я буду рядом. Ты всегда будешь так, в рубахе, тебе не придётся... Тебе не надо будет надевать все те одежды. Ты так этого не любишь, я же знаю, — слышит тёплый смех, сам смеётся. — У нас всё будет хорошо, правда... Давай убежим?       Нарине руки убирает, выпрямляется. Лёша видит её закрытые глаза, слегка печальную улыбку. Чувствует. Чувствует ту грусть. Она будто вырывается из того холода внутри, захватывает сердце, сжимает лёгкие. Дышать трудно становится. Будто горло сжимают, не дают воздуху отмыть лёгкие. Но воздух пробивается. Попадает в лёгкие вместе с болью. Лёша этого объяснить не может. Всё смотрит на Нарине, ждёт. Чего же? А Нарине снова поворачивается к нему, губы поджимает. А взгляд такой печальный. Будто в ней столько горечи, будто от неё всё.       — Лёша, я не могу...       — Nar, почему же!.. — поддаётся вперёд, в глаза заглядывает, будто хочется заглянуть глубже, будто все ответы там — в карих глазах с янтарным блеском.       — Лёша, я... Здесь мои братья, я нужна им!..       — Они уже достаточно большие, Чалтырь прекрасно со всем справится, ты же его знаешь.       Пауза. Слышно только ветер, даже птицы замолчали, кузнечики не скрипят. Лёшу это всегда раздражало. Может поэтому и не скрипят горе-скрипачи — Лёша не хочет.       Нарине вздыхает, взгляд отводит. Смотрит куда-то далеко, будто за горизонтом что-то есть, кто-то ждёт. Будто алый кусок неба что-то скрывает. Будто она сама — часть этого.       — Здесь мои люди, — говорит после молчания. — Наши, понимаешь? Мы не можем их просто оставить и... Убежать. Они нуждаются в нас. Мы нуждаемся в них, Лёшенька...       — И ты это говоришь после того, сколько всего они тебе сделали?       Нарине молчит. Воспоминания неприятной мрачной картиной проносятся в голове. Они красные, как сама кровь, вязкие. Стекают по коридору разума, распахивая двери, будя остальные, но пустоту не заполняют. Там темно и холодно. Будто нет ничего. Будто ничего не осталось, ушло вместе с чем-то до боли родным, до боли знакомым, но уже не чётким, расплывчатым, как отражение на поверхности Дона.       — Да, после всего этого.       Нарине уже хмурится, смотрит недовольно, в глазах небольшой огонёк пылает. Не закат ли отражается? Или это изнутри? Но он всегда появляется, когда она отчитывать его собирается. Лёша это знает, он видел этот огонёк не раз.       — Я готова буду с ними остаться, пока не наступят спокойные времена. Я буду им помогать, пока они помогают мне. Я буду их защищать, пока стою на ногах, — Лёша слов не находит, молчит. Она будто тупым ножом режет. Почему? — Но и тебя я не брошу, миленький... — Нарине снова голову на коленки укладывает, рубаху под себя поджимает. — Давай подождём... Давай подождём, пока утро не наступит, птицы снова не запоют. Давай подождём пока снова светло не будет в мире, пока солнце не уйдёт за горизонт. Давай подождём, пока кровь с губ моих не высохнет, смоется, как грязь с твоих щёк. Давай подождём, пока пустота не заполнится, перестанет пылать ледяным огнём. Давай подождём, пока я не вернусь, пока мы не будет снова вместе.       Лёша пошевелиться не может. Смотрит. Смотрит, как рубаха покрывается всё новыми алыми пятнами, как темнеют глаза. Смотрит, как губы окрашиваются в красный, как вытекает из полуоткрытого рта кровь. Тёплая, вязкая. Смотрит, как закат медленно поглощает Нарине. Чувствует, как вся кровь в его жилах будто ей передаётся. Откуда столько крови, почему всё красное? Пустота внутри него расширяется, бьёт по ушам, слышен только звон, даже не скрип кузнечиков. Лёша двинуться не может.       — Просто подожди, Лёша. Лёша... Лёшенька...       — Алексей Петрович!..       Всё прекращается, выключается как по щелчку пальцев. Кровь... Была кровь... Где она?  Вокруг одна ночь. Он будто из толщи воды выныривает. Слышит. Снова слышит проклятых кузнечиков. Солнце давно село, на небе лишь звёзды — белые плевочки на синем полотне. Сердце бьётся сильнее где-то в горле, дышится трудно. Но дышать получается. Почему? Вокруг тьма, как у него внутри. Ветер пробивает до дрожи. Холодно.       — Алексей Петрович!.. Я найти Вас не мог.       Это Гришка — молодой паренёк из их роты. Бежит к нему по холму. Сапоги у него мокрые. Дождь был? Подбегает, за плечо хватает. Тёплый. Лёша чувствует. У Гриши рука тёплая, но не обжигает, как её прикосновения.       — Идёмте обратно, Вас все потеряли.       Лёша лишь кивает, встаёт с травы, башлык сырой накидывает. Всё же был дождь. На Гришку не смотрит, лишь вокруг себя оглядывается. Тишина, темно, холодно. Первый шаг вниз делает, идёт за парнишкой к остальным. Больше назад не смотрит. Незакем. Да и незачем.       Июль 1941. Нарине уже давно умерла.